Конго Реквием

– Может, тебе и плевать, – бросил напомаженный, – но я нашел отца Одри.

Не раздумывая, он решил отправиться в Нуази-лё-Сек, чтобы сообщить старику о том, что его дочь погибла «при исполнении». Ему важно было рассказать, каким исключительным копом она была. До какой степени им ее не хватает, и всем коллегам, и ему самому, во всяком случае в профессиональном плане, – в остальном никто по-настоящему не знал эту женщину-копа со скрытным характером. Да, Брест вполне может подождать.

Он вел машину, размышляя о полученных звонках.

Никаких известий о беглеце. И обыски тоже ничего не дали. Тайна Барер смыкалась, как склеп. Подумав о склепе, он позвонил брату и узнал, что тот организовал отправку гроба завтра. Погребальная церемония пройдет незамедлительно, в 16 часов, на кладбище Бреа.

Вот уже четверть часа он ехал по стандартному пригороду, где развалюхи перемежались с кварталами добротных домов из песчаника. Наконец улица Роменвиль. Он ожидал худшего, но оказался перед небольшим домом с хорошо ухоженным садом.

Старый Венявски явно не был клошаром, как то негласно вытекало из разговоров с Одри.

Он подошел к глухой решетке и позвонил. Ни лая собаки, ни звуков телевизора: никого нет? Отцу Одри наверняка уже за семьдесят. Поздновато, чтобы вкалывать на заводе. И рановато, чтобы решить умереть на родине.

Вдруг ворота открылись, и показался высокий здоровяк с волосами, стянутыми в хвост на затылке. Эрван сделал ставку на старика, отупевшего от многолетней пьянки, но хозяин походил скорее на викинга во всей силе мудрости.

У мужчины оказался бас, каким поют Иоганна Себастьяна Баха в соборе. На нем был темный жаккардовый пуловер, короткая замшевая куртка и вельветовые брюки в крупный рубчик. Хиппарь, для которого жизнь остановилась в Вудстоке.

– Я пришел поговорить об Одри.

Гигант несколько секунд смотрел на него. Он моргал так быстро, что глаза словно трепетали.

– Ее зовут Эдельтруда. Это польское имя.

– Меня зовут Петр. – Его рукопожатие свидетельствовало, что сила все еще при нем – осталась после соляных рудников Силезии или судоверфей Гданьска.

 – Заходите.

Он подвинулся, пропуская гостя, потом запер позади него решетку: ни малейшего скрежета металла. На земле ни одного камешка, только крашеное покрытие, как на теннисных кортах. Папаша Одри любил тишину. И чистоту: оказавшись в гостиной, Эрван замешкался, прежде чем сесть, настолько безукоризненно выглядели кресла и диван.