Худенькую и стройную (под футболкой и джинсами шрамов не видать), с тифозной стрижкой и без макияжа, меня принимали за подростка! Как ни нелепа была эта ошибка, она меня согревала и веселила. Я почувствовала, что снова могу жить. Пусть не так, как прежде, пусть другим человеком, но жить! Смеяться и думать о нарядах, водить дочку в балетную студию и найти работу на полставки. И тогда же я решила – все, хватит нянек, пора Игоря отпускать, дальше сами справимся.
Мы сидели на кухне. После ужина Татьянка показала нам новые «па» и отправилась спать.
Я вымыла посуду, Игорь рассуждал о том, что в детской нужно убрать мебель от одной стены и построить балетный станок.
– Станок – это хорошо, – сказала я. – Но ты можешь больше не беспокоиться. Ты мне очень помог, я тебе страшно благодарна. А теперь можешь уходить.
– Куда уходить? – удивился Игорь.
– К своей… к той, – заикалась я, – куда ты собирался, пока со мной не случилось. Теперь ты свободен, мы сами выдюжим.
Говорить на запретную тему мне было очень тяжело.
И не только мне. Игорь ответил резко, отсекая дальнейшие обсуждения:
– Я об этом давно забыл. И ты забудь!
– Нет, не хочу, чтобы ты жил со мной из жалости.
– Жалость, между прочим, – не самое плохое чувство. Я, например, жалею только двух человек. Странным образом обе – женщины, и обеих зовут Татьянками.
– Игорь! Ты больше года заботился обо мне! Теперь моя очередь. Впереди у тебя интересная жизнь. Ты не обязан сосуществовать с… – Он перебил меня, и слово «калека» я не произнесла.
– Ага! Значит, ты оставляешь за мной право жить так, как я хочу?
– Конечно!
– Тогда марш в койку! – Он схватил меня за руку и потащил в комнату. – Доктор сказал, нам давно можно! А ты меня на голодном пайке держишь. Не подступись к ней! По морде огреет, чего доброго. Ходит, понимаешь, недотрога, а я мучайся!
Говорят, раньше в деревнях употребляли не глагол «любит», а глагол «жалеет». И в некоторых губерниях его произносили «жалает». Любовь-жалость-«жалание» имеет такое же право на существование, как и любая другая.
И она нисколько не унизительна и не менее прекрасна. Утверждаю со знанием дела.
Скоро мне исполнится сорок лет. На улице за подростка уже не принимают. Обычная замотанная женщина с авоськами продуктов, закупленных после работы. О болезни давно забыто. Роман моего мужа, случившийся некстати (или кстати?), тоже никогда не вспоминаем. Я так и не знаю, что за женщина проиграла живому трупу. Татьянку уже берут на спектакли.
