Конкурс убийц

Мыла, убирала, водила за руку в туалет, кормила полусумасшедшего, истощенного ломкой сына с ложки и вытирала ему рот салфеткой. В хорошие, тихие дни, когда он позволял за собой ухаживать, она даже наверняка читала ему вслух. Но, судя по всему, хорошие времена остались далеко позади. Сейчас из мебели в комнате сына имелся только матрас на полу, а отходы жизнедеятельности, судя по вони, Олег растирал по стенам. Парень лежал на полу, в стороне от матраса, и выл не переставая, не обращая внимания на незваных гостей. Выцветшие обои были ободраны и покрыты бурыми разводами.

Со стены, прямо напротив входа, на них смотрело спокойное лицо. Выцарапанное через обои, похоже, прямо в плите, чем-то твердым, вроде ложки. Едва ли мать давала Олегу нож или вилку."

"— Он понимает все, — руки Гурова кто-то коснулся, и он резко обернулся от портрета на стене. Материнским чутьем угадав в нем старшего, тетя Тося оправдывала сына, подняв на Гурова заплаканное лицо. — Он не сумасшедший, мой Олежа. Ему просто очень больно, вот он и дуркует.

А я ухаживаю, вы не сомневайтесь. Но ведь в психбольнице, в райцентре его в овощ превратят, я там была, я знаю. Он даже рисовать пытался, видите? Не знаю, кто это, наверное, Бог. Вы только не забирайте у меня Олеженьку. Он же жизнь моя. Я без него не смогу никак…

Не сказав ни слова, Гуров мягко, но решительно высвободил руку и вышел из комнаты. Набрал сохраненный еще раньше, как проснулся, номер горячей линии фестиваля и, пока шли гудки, понял, что говорить здесь не сможет. Ему нужно на воздух.

И душит его сейчас гораздо большее, чем просто дурной запах.

Оставшись наедине с собой, в прохладе лестничной клетки, он поздоровался и сухо пересказал оператору историю Олега Максимова. Фанат или ярый поклонник, мечтающий услышать голос кумира, наверняка должен был говорить иначе. Но Гурова душила бессильная, клокочущая внутри ярость, и участвовать в конкурсном отборе он ни малейшего желания не испытывал. Не испытал он радости и тогда, когда на той стороне, через непродолжительную паузу, раздалось тихое: «Аджею передали вашу историю.

Он хочет вам ответить. Соединяю». Тут же Гуров услышал:

— Да? Я слушаю вас, говорите. Я Аджей.

«Ты Аджей, — зло подумал Гуров. — Надо же, какое диво. Что ты сделаешь сейчас, художник? Скажешь, как тебе жаль? Всем плевать на Олега и его маму. Сизый делал вид, что не замечает, отводил глаза. Толик, приятель, вспомнил, что можно было бы проведать, через год. Что ты сделаешь, Полонский?»

— Привет, Аджей. Я Лев.