Конокрад и гимназистка

— Пишут, братец, что спектакль наш движется к финальному аккорду. Пора опускать занавес.

— Жалко…

— Чего тебе жалко? — быстро уточнил Николай Иванович.

Кузьма протяжно и сладко зевнул, так что щелкнули скулы, размашисто, всей пятерней, почесал волосатую грудь и печально ответил:

— Одно мне жалко, Николай Иванович, что опять придется из тепла да неги на улицу выбираться. Пригрелся я тут, сытый, пьяный и нос в табаке. Только разнежился — ты приехал. А твой занавес отпускать — это опять по городу бегать да сопли морозить.

Оно, конешно, холодов больших нонче на дворе нету, скоро тепло грянет, а все равно — пригрелся я тут…

Кузьма и впрямь, наряженный в чистую рубаху, помытый и причесанный, лоснился от удовольствия, похожий на сытого кота. Продолжая зевать и почесывать грудь, он прижмуривался и шевелил пальцами босых ног, по-царски возлегая на высокой деревянной кровати.

Что и говорить — блаженствовал Кузьма в маленьком домике, в котором ему удалось найти приют, пока Николай Иванович находился в Томске.

Донельзя довольный этим обстоятельством, он раз пять уже рассказывал Николаю Ивановичу, как случайно встретил в лавке старую свою знакомую, как рассказала она ему, что недавно овдовела и собирается переезжать к родне в Болотное, что на старом тракте стоит, они ей там и жилье уже подыскали, ехать надо смотреть, а городской дом оставить не на кого… Кузьма тут же и предложил: и за домом погляжу, дорогуша, и денежков приплачу немного. Одним словом — сладилось. Теперь он каждый день топил баньку, парился от души, а после возлежал на вдовьей кровати и млел от удовольствия — притомился на пожарище у жиденького костерка греться.

Николай Иванович его восторгов не разделял, думал о своем, заставлял покупать газеты, а когда Кузьма приносил их, принимался за чтение и всякий раз после этого занятия хмурился. А сегодня что-то приятное вычитал — даже ухмыльнуться изволил. Потому Кузьма и вопрос свой задал, а получив ответ, пожалел: не хотелось ему покидать вдовий домик. А покидать, по всему видно, придется скоро.

Вон как Николай Иванович челноком по маленькой горнице засновал — перед важным делом он всегда на ногах, и ходит, ходит без остановки. Ну и ладно. Пока есть время, можно и подремать в тепле. Кузьма закрыл глаза, и через пару минут Николай Иванович уже морщился от его заливистого и непрерывного храпа. Хотел толкнуть под бок, но передумал, накинул на плечи пальто и вышел на улицу.

Высокое, уже весеннее небо стояло над городом.