Те самые страшные запахи и сердце бьется где-то у горла, а мысли путаются. Стирается знание, что это уже пережито, что все хорошо и приходит то самое, что я поняла тогда: настоящий ад — это собственное бессилие.
Горько усмехнулась, рассказывая, как тяжело было переносить непонимание и слепую уверенность брата, что мои мечты перечеркнуты. Он не понимал и считал себя виноватым; а я никак, ни ссорами, ни объяснениями, ни даже клятвами не могла донести до него элементарного… и осознание, что он и не услышит, камнем на душе.
— Я пыталась с ним поговорить, но он не понимает. Я вижу в его глазах, что ему только хуже становится от этого, а я никак не могу объяснить так, чтобы он меня понял."
"— Самый простой способ попробовать понять человека — поставить себя на его место. И не он должен себя ставить на твое, Жень. Вы похожи очень, знаешь же, как наш банк, не сдается и дальше по списку, — слабо улыбнулась в ответ на мягкую улыбку человека, читавшего истории болезни и наблюдений моего брата.
Человека, неплохо так умеющего анализировать. И он продолжил, — похожи, но все же разные. Я его по мужски понимаю, поэтому скажу, да, действительно, он никогда не сможет ни понять ни принять этого и от разговоров будет только хуже. Поставь себя на его место. — Шепотом, когда сжав челюсть, умоляла себя не расплакаться, отводя от него взгляд. — Вот даже зная, вполне четко осознавая все положение вещей, причины, почему он это делал бы, ты бы себя не винила?
Винила.
Не сказала этого вслух, просто молча смотрела в стену. Но ему и не требовались мои слова вслух.
— Вот и весь ответ. С некоторыми вещами нельзя ничего делать, если не хочешь, чтобы человеку стало хуже. Благими намерениями, Женя.
Снова бессмысленные слезы, почти сразу подавленные. Потянула его руку к себе, коснувшись основания ладони губами и обняла крепче, чувствуя, как его губы успокаивающе касаются лба.
* * *Он встал в десять. Попытался так, чтобы не разбудить меня, но тщетно.
Душ, его рубашка на плечи. Оставив свое постиранное белье скучать на сушилке, направилась в сторону обеденной, где негромко бормотал телевизор и распространялся запах свежего кофе.
Константин Юрьевич был в полном боевом облачении: выбрит, бодр, спокоен в отглаженных брюках и черной строгой рубашке. Расслабленно тягал кофе, перебирая бумаги, лежащие ровными стопками перед ним на столе и изредка удовлетворенно смотрел в плазму.
