Неверными пальцами выудила мобильный из кармана жакета и титаническими усилиями подавила себя от того, чтобы скатившиеся слезы по щекам, и коснувшиеся улыбающихся губ, не перешли в непрерывные, когда читала сообщение от Константина Юрьевича:
«Ну, что? Так и лелеешь мечту пересесть на велосипед с моторчиком?»
Костя… в момент, когда без денег скрывался от своего долбанутого начальства и не смог пройти мимо чужой беды. Не смог.
Не потому что должен, потому что иначе не мог.
«Я» — написала и стерла.
Не знала что написать. Открыла фронтальную камеру и сделала снимок до того как вытерла слезы. Именно с тем выражением в глазах, что сейчас происходило в душе. Отправка.
«Люблю» — ответ почти сразу.
И когда смотрела на такое простое, такое важное, так сильно резонирующее внутри, эхом в мыслях слова наследника многомиллиардной империи, кронпринца с твердым стержнем внутри, признавшего Анохина учителем и отцом.
Эхо его слов, пронзивших сейчас глубиной и смыслом нутро:
«Любое сомнение выглядит предательством»."
"Когда любишь человека неистово, потому что он человек несмотря ни на что… это звучит так просто, но это так сложно, а когда ему в разы тяжелее других, но он все равно человек, прежде всего человек… чувство непередаваемое. Хочется жить.
Несмотря ни на что хочется, очень сильно хочется жить, чтобы любить.
И кофе был самый вкусный, что я вообще пробовала, хотя, вроде бы, такой покупала раньше неоднократно.
* * *— Костя сказал, чтобы ставили тебя на арбитраж и если еще что-то заинтересует и желание возникнет, чтобы не препятствовали. — Заявил мне Тимофей Миронович, когда я по стойке смирно замерла у двери в его кабинете, после того, как он шомором провел меня по офису, познакомил со штатом и отделами, на ходу решая тысячи вопросов, и сейчас, прижимая к ушам по телефону, торопливо локтем тыкал в клавиатуры двух ноутбуков перед собой, одновременно ногой под столом выдвинув кресло напротив себя и кивая мне на него.
— Я его поспрашивал о твоей, так сказать, специализации и есть у меня подозрение, что тебя заинтересует.
