"
"— Подождите, товарищи! — встала она со своего места. — Прежде чем исключать, мы обязаны дать комсомольцу Огневу объясниться, а также покаяться за свои дела.
Ну ничего себе заявочка! Я еще и каяться должен? Но хоть про мое право на слово вспомнили. Комсомольцы в зале нехотя согласились с Васюриной, хотя смотрели на меня уже враждебно. Подготовил их Жидунов, ничего не скажешь.
Я подошел к трибуне и, прокашлявшись, начал речь.
— Георгий Юрьевич меня обвиняет в недоверии к партии. Но так ли это? Я ответственно заявляю — нет! Начну с того, что именно из-за доверия к партии мы с товарищем Жидуновым отправились в городской комитет с моей запиской о состоянии дел на заводах.
В ней я писал о перегибах, что допускают руководители в отношении рабочих, переводя их на семичасовой рабочий день, а затем урезая зарплаты, чего согласно декрету партии делать категорически нельзя! И уже тогда секретарь городской комитета предупредил меня, что у него много работы. Оно и понятно — партия обязана заниматься и контролировать все сферы жизни нашей страны, выстраивая новую идеологию.
Я с пониманием отнесся к его словам, и ничего не предпринимал в течение месяца. Но за этот месяц на заводах, о которых я писал в записке, абсолютно ничего не поменялось! Помня о том, что секретарь Пилютин занят, но не в силах видеть страдания рабочих, я решил действовать самостоятельно, и обратился к Михаилу Ефимовичу Кольцову. Скажите, разве мог этот человек поверить мне, не предъяви я ему фактов о тех безобразиях, что творятся на заводе? Разве мог такой человек выпустить статью, под которой упоминается и его имя, просто так, ради громкого заголовка? Вы знаете, что нет! Мои действия — не проявление недоверия к партии, а стремление помочь ей! Комсомольцы — это помощники нашей партии, и именно этим принципом я руководствовался, идя в редакцию.
Так почему меня сейчас судят за благие намерения? За то, ради чего и создан комсомол? Разве это справедливо? Товарищи, вы считаете, что я должен каяться в том, что мне не безразлично, чем живет рабочий человек? Мой ответ — не буду! И считаю, что я должен быть полностью оправдан!
Отойдя от трибуны, я уступил место Жидунову.
Тот смотрел на меня недовольно. Похоже, мне удалось заронить в присутствующих зерно сомнений и те, кто недавно уверенно тянули руку вверх за мое исключение, уже растерянно оглядывались на товарищей по соседству.
— Объясню, почему вообще возник такой вопрос к товарищу Огневу, — проговорил Георгий Юрьевич, когда зал стих.
