Контуженый (СИ)

Второй раз быть пушечным мясом — ни за что.

Хирург Юрий Николаевич что-то пишет за столом, кивает, чтобы я сел. Его халат расстегнут, рукава закатаны, я смотрю и понимаю, что-то не так. Его руки и лицо белые, на шее нет деревенского загара с четкой границей. После донбасского лета такое невозможно! Если только…

До меня доходит — вместо солнца у хирурга каждый день бестеневые лампы операционной.

Смущаюсь, перевожу взгляд. На углу стола пластиковый бокс с разными осколками.

— Осколки после ваших операций? — догадываюсь я.

Слышу тяжелый вздох.

— После неудачных. С этими я не справился.

Хирург достает из бокса стрелу-дротик размером со средний гвоздь.

— Если бы она шла ровно, навылет… Вращается, падла, и рвет все подряд.

В коробке сплошь мелкие осколки. За каждым кусочком металла оборванная жизнь. С крупными осколками до больницы не довозят.

Юрий Николаевич зачерпывает горсть рваного металла:

— До лета в основном советские попадались, а с июня сплошь натовская дрянь.

— Запад в открытую с нами воюет, — подтверждаю я. — Кроме оружия, наемники, инструкторы, спутники.

Уставший хирург грозит кулаком:

— Я мечтаю, чтобы эти осколки вернулись обратно в те страны, где их произвели. Не экспонатами выставки против нацизма, а напрямик «Калибрами» и «Искандерами».

— Зарвутся — получат! — обещаю я.

Юрий Николаевич передает мне бумаги с выписным эпикризом и направлением на операцию в военный госпиталь. Замечает прилепленную бумажку с номером телефона.

— О тебе спрашивал Тарантино. Просил ему перезвонить. Знаешь такого?

Врач набирает номер и передает мне телефон. Как только слышу соединение, говорю, как в рацию:

— Вызывает Кит. Прием!

— Выжил все-таки, Кит. Тогда готовься. У ребят вопросы, — устало отвечает командир.

— Серьезные. Всех накрыло, а ты живой. Как? Ты командир расчета. Почему тебя не было с ними?

— Такое оправдание для Вепря не прокатит.

— И для меня тоже. Случай странный и пахнет дурно.

— Ты и правда не врубаешься?

Я мотаю больной головой, не соображая, что Тарантино меня не видит.

Он понижает голос, но говорит без сочувствия:

— Кит, ты под подозрением. Подозрения серьезней некуда. В предательстве! Теперь допер?

Я раздавлен. Некоторое время молчу и спрашиваю:

— Всё вспомнить! Или…

Тарантино не договаривает. Перед моими глазами Чапай, зачитывающий заповеди. «Первый грех — предательство. За это расстрел».

На ватных ногах я возвращаюсь к Марине.