Конунг Туманного острова (СИ)

— Сложно будет, — глубоко задумался Вацлав. — Это же патриаршее подворье. Дворец рядом, а там полк экскубиторов размещен.

— Я уже все продумал, — уверил его Коста и протянул исписанный сверху донизу лист папируса. — Мне нужно вот это.

— Поддельная купчая на дом в Севилье… Бочонок настойки, которую благословил владыка Григорий… Коровий колокольчик… Двести фунтов тухлого мяса… Глухонемой кузнец…

Разъяренный Вацлав поднял на Косту глаза и прошипел.

— Ты это пьяный писал, майор? Ты с этим дерьмом собрался украсть у патриарха тридцать тысяч фунтов золота?

— С этим! — радостно кивнул Коста.

Высокое начальство начало читать с конца, и еще не дошло до главного. Нужно было просто перевернуть лист.

— А настойка тебе зачем? — на лице Вацлава было написано неописуемое удивление.

— Вторую звезду обмывать буду, — пояснил Коста. — Я уже скоро год, как в майорах хожу. Подполковника за это дело надеюсь получить.

— Я понял, ты все-таки спятил! — убежденно сказал Вацлав, но лист перевернул. По мере чтения с его лица выражение недоумения ушло, словно и не бывало его.

Оно уступило место деловитой заинтересованности. Контуры будущей операции становились все более отчетливы. Нужно спешить, пока лед еще крепок. Аварские всадники из его свиты донесут весть в Белград за несколько дней. А там работает телеграф. Они должны успеть…

Новгород притих, превратившись в обычный купеческий город. Большая власть и большие деньги ушли отсюда, и теперь зимой он спал в ожидании тепла, когда потянутся на торг купеческие караваны со всех концов мира.

Старый дворец теперь казался Самославу крошечным подобием его настоящего дома. Но ему нравилось тут. Нравилось смотреть с башни цитадели на стрелку рек, где тремя потоками нес свои разноцветные воды Дунай. Нравились здешние люди, лишенные столичного пафоса. В Братиславе, распухшей от денег нобилей, ему даже порой не хотелось находиться. Жлобы! Так называли в его прошлой жизни таких людей. Жадные до одури, неумеренные во всем, невежественные и суеверные люди окружали его, и он ничего не мог с этим поделать.

Такова эта эпоха. Они, рожденные в нищете, оказались ненасытны, и очень быстро забыли, в каком ничтожестве пребывали когда-то. Они изо всех сил подчеркивали свою значимость, закатывая богатые пиры, надевая высоченные шапки из соболя и увешиваясь золотом. Даже лучшие из них были такими. Даже такие умные люди, как Лют, Любава и Збыслав. Лишь единицы выбивались из этого ряда — Григорий, Мария, да еще пара умников из Университета.