Координата поврежденности

Жаль расстраивать, однако в нашем доме понимание – явление незнакомое. – Мин запихнул вернувшийся к нему бумажник в задний карман штанов, не проверив содержимое.

– Если ты волнуешься, что я расскажу что-то твоему отцу, – не стоит. Мне все равно, чем ты занимаешься. У каждого свои секреты, и мы имеем на них право.

Не этих слов Мин ожидал. И все же он не мог позволить докторишке повлиять на себя – смягчить, заставить поверить в случайность и добрые намерения. Нужно быстрее убрать Лайта отсюда, пока еще что-нибудь не произошло.

– Окей, я понял. А теперь тебе лучше убраться и забыть об этом месте.

Мин потерял всякое желание и терпение, поэтому намеревался уже отправиться обратно домой. Он подумал, что его молчаливый уход доходчивее некуда покажет его равнодушие к Дели. Поэтому он холодно взглянул на Лайта и решил окончательно расставить все точки над «i»:

– Забудем о том, что сегодня здесь произошло, если это и правда случайность. Перед отцом разыграем театр двух актеров, а в остальном – каждый займется своими делами.

Больше говорить было не о чем. Мин сел в машину но, прежде чем тронуться с места, удостоверился, что Лайт первым отъехал на своем велосипеде от бара. Он всегда старался руководствоваться разумом и принимать лучшие решения даже в худшие времена. Когда понимал, что дорога закрыта – принимал это; когда осознавал, что ничего больше не будет как раньше – пытался построить новую жизнь своими способами (даже если другие их осуждали); когда риск оказывался слишком велик – находил объездную дорожку к решению.

Вся его внутренняя боль только что вылились в злость по отношению к этому парню, который, живя не в таком достатке, все же казался счастливее, добрее, успешнее его.

Все, что окружало Мина, принадлежало отцу. У него не было ничего своего, лишь пустое сердце и разбитая душа. Ах да, и тщетные попытки собрать себя воедино хотя бы в подобие нормального человека. Он хотел быть как Бест: не искать подводных камней, уметь справляться с гнилой ревностью и опасениями.

Но Мин перестал их искать. В его возрасте цепи условностей уже крепко сковывают человека, и нельзя так просто и по-детски наплевать на формальности. Извиняться, признаваться в любви, рассказывать о боли, делиться опасениями – сложно и почти невозможно. Он не мог себя так вести даже с родным отцом, что уж говорить о других людях.