Королева Бедлама

Он до сих пор немного приволакивал левую ногу, хотя инфекция, проникшая в рану, была успешно излечена, отек спал, и доктор Вандерброкен (решивший, что уход от дел, игра на скрипке и прочие бессмысленные игры, которыми люди обыкновенно развлекаются на старости лет, не соответствуют его пылкой натуре) заявил, что здоровью Мэтью более ничто не угрожает, и отвесил ему крепкий подзатыльник, когда тот заикнулся об ампутации. Что касается остальных ран, то о них и говорить не стоит — разве упомянуть большой пластырь, прикрывавший глубокий порез под левым глазом, и два маленьких на обеих щеках, а также бесчисленные царапины, ссадины, синяки и крепкий дух окопника и чеснока, исходивший от повязки на лбу.

«На мне, наверное, и места живого не осталось — ни одного боевого шрама больше не поместится», — заметил Мэтью. Эти слова вызвали у запальчивого, но более чем компетентного лекаря очередной приступ гнева. «А вам мало? — спросил он, сердито зыркнув на пациента поверх очков. — Если не перестанете болтать про шрамы, молодой человек, и не будете обрабатывать раны прописанной мною мазью, новые шрамы я вам устрою — такую трепку задам, что мало не покажется!»

Если говорить о боли, то сильнее всего болела не правая рука — там шпага, к счастью, оставила лишь неглубокую царапину, — а левое плечо, тоже заклеенное повязкой с окопниково-чесночной мазью, которое ястреб прямо сквозь сюртук разодрал когтями, наглядно продемонстрировав, как от кардинала может в мгновение ока остаться лишь ворох красных перьев.

Впрочем, эта рана тоже заживала, но ее доктор Вандерброкен проверял чаще остальных, поскольку там плоть была разорвана до кости и от адской боли Мэтью иногда с криками просыпался среди ночи. Ту же руку ему три года назад пытался оторвать медведь по прозвищу Одноглаз, едва не оставив его без левого борта.

В остальном самочувствие у него было отменное.

Стоя теперь рядом с миссис Суонскотт, бесстрастно глядевшей в сад, он испугался, как бы эта мешанина пластырей, царапин и синяков, называемая «лицом», не напугала ее до полной потери дара речи.

Он покосился на врачей. Рамсенделл кивнул, а Хальцен лишь посмотрел с тревогой и выдохнул облако дыма.

Мэтью тихо произнес:

Королева Бедлама моргнула, но не отвела взгляда от цветов и бабочек. Мэтью знал: это самое дорогое, что у нее есть.

— Госпожа Эмили Суонскотт, — повторил он, — вы меня слышите?

Она слышала, это не подлежало сомнению.