Королева Бедлама

Она шла, опустив голову и чуть ссутулившись, как будто размышляла о своей роли в спасении преподобного Уэйда.

Мэтью приблизился к ней, коротко кивнул и, не останавливаясь, сказал:

— Добрый вечер, мадам.

Слишком поздно он разглядел длинные светлые кудри парика и лошадиное лицо под ними.

— Добрый вечер, сэр, — ответил лорд Корнбери.

Вслед за совершавшим вечерний моцион нью-йоркским губернатором летел громкий цокот высоких французских каблуков по английской мостовой.

Мэтью приложил неимоверное усилие воли, дабы не бросить ему вслед: «Отменные туфельки!»

Сделав еще несколько шагов вдоль гавани, он глотнул ночного воздуху и окинул взглядом дома, лавки, трактиры и сияющие фонари Нью-Йорка.

Ему вдруг пришло в голову, что подлинная Королева Бедлама — это город на острове между двух рек.

В этом городе, население коего вскорости составит более пяти тысяч человек, есть губернатор в юбке, священник, любящий проститутку, печатник, который лбом колет орехи, главный констебль, застреливший мальчика, судья — бывший чемпион по теннису, прачка, коллекционирующая чужие тайны, и судебный медик, коллекционирующий кости.

Есть цирюльник, который держит у себя в заведении белку по кличке Камнеломка, портной, способный установить личность покойника по внутреннему карману его сюртука, и чернокожая великанша, готовая отложить в сторону лиру лишь затем, чтобы тебя придушить.

Если б городу можно было присваивать женские качества, каковые порой присваивают кораблям, то Мэтью сказал бы, что оная Королева Бедлама восседает царственно на своем троне и хранит тайны в золотом кубке.

Она может улыбаться, когда ее подданные плачут, и рыдать, когда они смеются. Она видит все людские слабости, победы и трагедии, мудрость и безумие. Она играет в кости, пьет от души и порой пускает в ход кулаки.

Вот она, Королева Бедлама, перед ним, в синем, как ночь, платье, расшитом желтыми бриллиантами фонарей. Вот она, безмолвная в своей задумчивости и громко заявляющая о своих желаниях.

Вот она, на краю Нового Света.

Мэтью зашагал дальше.

Свое временное жилище он теперь считал домом. Да, в молочном погребе по-прежнему был земляной пол, но основную его часть закрывал превосходный темно-красный ковер. Уют создавали небольшой письменный стол, просторная книжная полка, куда еще поместилось бы немало книг, удобная кровать и хорошее, пусть и потрепанное кожаное кресло, которое для него раздобыл Григсби.