Завтра, уже завтра Рождественский сочельник. Дальше неделя Святок, когда вся Москва веселится и ликует, не думает ни о чем, кроме как о пирах, подарках и визитах в гости. Чудесное, расчудесное время. И так – на две недели до Крещения. Хоть христианином Михаил Аркадьевич стал из карьерных соображений, но этот праздник любил искренне. Как и те взрослые, что любят на Рождество дарить дорогие игрушки своим детям, потому что не получали таких во времена собственного детства.
После рюмочки Эфенбах окончательно приобрел легкое и счастливое расположение, при котором хочется гладить по головкам, делать что-то хорошее и вообще говорить одни комплименты.
Он позвал в кабинет Кирьякова, чтобы поболтать душевно. Указав чиновнику садиться, налил и ему рюмочку. Чокнувшись, они выпили с видимым удовольствием. Коньяк был хорош, Кирьяков облизнулся сытым котом.
– Ну, что там слыхивать, раздражайший Леонид Андреевич? – начал Эфенбах «душевный разговор», развалившись на стуле и водрузив руки на животе. – Не поймали Королеву брильянтов?
– Поймаем.
Никуда не денется, – отвечал Кирьяков расслабленно, но держа почтение перед начальником и не позволяя себе лишнюю вольность. – Дело нехитрое.
– Что в нашей Москве Златоглавной? – спросил Михаил Аркадьевич, намекая, что не читал ночную сводку по полицейским участкам, и давая чиновнику проявить себя.
– Ничего существенного, в основном приводы пьяных.
– Не терпится народу праздник разгулять! – философски заметил Эфенбах. – Себе только портят.
– Такой народ, ничего с ним не поделать.
Да вот разве происшествие в театре «Виоль».
– Это тут, у нас за боком, в Каретном ряду?
– Именно так, ваше превосходительство. В доме Мошнина.
– Что случилось? – в голосе Михаила Аркадьевича проскользнула еле заметная тревога.
Кирьяков успокоил: ничего существенного, скорее, забавное происшествие.
– Представьте себе: звезда театра, фокусник Коччини, взял и пропал.
– Как же так: стоя на месте, пропасть?
– Никто понять не может: у него в первом акте номер и во втором номер, завершающий представление.
Так вот, одно выступление дал с большим успехом. А на второе – не явился, не вышел на сцену. Публика была в негодовании, многие пришли из-за фокусов, устроили скандал, требовали возврата денег, пришлось городовым успокаивать.
– Куда же он испарился? – спросил Михаил Аркадьевич, подливая по рюмочке.
– Никто не знает! – Кирьяков плечами пожал. – Говорят, видели, как в большом волнении выбежал из театра.
Эфенбах поднял рюмочку, призывая чокнуться.
