Вместо принуждения жены к покорности он дерзко налил еще рюмку.
– Я себе сам хозяин! – крикнул Виктор Филиппович отчаянно. – Смотри мне теперь!
Ирина не стала перечить. Отвернувшись от грозного мужа, стянула полушубок, с которого накапало на пол, и пошла назад. У ближнего окна что-то задержало ее. Она будто увидела что-то непонятное. Ирина подошла ближе, приложила ладошку к стеклу и стала всматриваться в ночь. Вдруг вскрикнула, отпрянула и закрыла собой окно.
– Там… Там… – проговорила она, еле владея языком.
Виктор Филиппович не заметил, как рюмка выскользнула из пальцев и брызнула об пол.
– Что… – обреченно проговорил он.
– Я видела… Она там…
Не понимая, что делает, купеческий наследник отбросил графинчик, который полетел прямо в створку буфета, и двинулся к окну.
– Викоша, не надо… Не смотри… Мне показалось… Там нет ничего… Просто нервы…
Он не слушал. Отшвырнул жену, которая мешала приникнуть к стеклу. Он хотел увидеть ее. Увидеть сам. И будь что будет.
– Тьма… Только тьма… Тьма белая… – говорил он.
– Тьма кругом… За мной пришла… Ну, ничего… А вот это видела?! Вот тебе, на!
Виктор Филиппович показал тьме жирный купеческий кукиш.
– Вот тебе… Вот тебе… – тыкал он в разные стороны, как слепой. – Ирка, водки! Водки давай!
Запахнув полушубок, Ирина выбежала вон. Хлопнула входная дверь. Викоше было не до того. Он тыкал кукишем во тьму.
22"
"Михаил Аркадьевич захотел отужинать в «Эрмитаже». Дома кутерьма, толком не накормят. Он вошел в зал в том легком и светлом настроении, какое бывает у человека, честно прожившего день и не сделавшего другим ничего излишне дурного.
Совесть его, по большей части, была чиста, поимка Королевы брильянтов казалась уже не такой безнадежной, да и в случае чего ясно, кто будет во всем виноват: конечно, Пушкин! Эфенбах уже выбирал столик поближе к сцене, как выбирает конфетку ребенок, уже официант кланялся ему как старому знакомому, как вдруг, в один момент, идиллический вечерок пошел трещиной.
В дальнем углу Михаил Аркадьевич заметил полноватого юношу, который строгим взглядом обводил зал.
Среди десятка ресторанов и трактиров Москвы эта петербургская заноза, эта столичная язва, эта противная мозоль… Михаил Аркадьевич мог еще и еще добавлять эпитетов, но суть от этого не менялась. В зале сидел Ванзаров. Честно исполняя поручение, он пытался поймать воровку на живца. То есть на себя.
Хуже этого ничего не могло быть. Эфенбах понял, что ужинать ему спокойно не дадут.
