— Хочешь, чтобы я его открыл? — спросил он, обращаясь к Джанелль, которая несколько минут простояла, молча глядя на шкатулку.
— Нет, — с обманчивым спокойствием отозвалась она.
Джанелль подняла крышку с помощью Ремесла.
Они втроем уставились на мизинец на шелковой подушке — мизинец с длинным, выкрашенным в черный цвет ногтем.
— Что ж, дорогуша, я бы сказала, что этим все сказано — коротко и по делу, — произнесла Сюрреаль, уставившись на Джанелль. — Сколько других частей тела тебе надо получить, чтобы наконец сделать что-то?! Время истекает!
— Да, — произнесла Джанелль.
— Время пришло.
Она шокирована, решил Деймон. Но затем взглянул в ее глаза — и не сумел подавить дрожь. Они словно превратились в сапфировый лед. За этой пленкой он увидел Королеву, миновавшую стадию холодного гнева, на который были способны мужчины. Зная, что именно нужно искать, и обладая способностью спуститься в бездну достаточно глубоко, чтобы почувствовать происходящие с девушкой изменения, Деймон понял, что маленький подарочек Гекаты пробудил хищную, смертоносную часть сущности Ведьмы окончательно.
Перед ним уже была не молодая женщина, получившая палец своего отца в качестве требования сдаться. Она превратилась в хищницу, внимательно изучающую наживку, оставленную врагом.
Доротея и Геката видели только молодую женщину. Они не имели ни малейшего представления о том, с кем связались на самом деле.
— Идем со мной, — произнесла Джанелль, легонько коснувшись его руки и выходя из комнаты.
Однако даже сквозь пиджак и рубашку он почувствовал пронизывающий холод, исходивший от ее ладони.
Старательно сохраняя непроницаемое выражение лица, Деймон покосился на Сюрреаль — и ощутил некоторое беспокойство, прочитав в ее ответном взгляде неприкрытую ярость. Только тогда он осознал, что, несмотря на охвативший его пронизывающий холод, в комнате было тепло.
Джанелль не обнаружила ни единого внешнего признака охватившего ее ледяного гнева, бушующего у самой поверхности, не выдала ни единой искры силы, собираемой для решающего удара.
Ничего.
Он снова покосился на палец и, почувствовав тошноту, вышел из комнаты.
Будь они оба прокляты! — зло думала Сюрреаль, глядя на мизинец, лежащий в шкатулке. О, разумеется, на лице Сади на мгновение промелькнуло беспокойство, когда он впервые взглянул на это, с позволения сказать, содержимое, однако оно так же быстро исчезло без следа. А Джанелль? Ничего.
