А затем встал и включил свет.
В голове моей зазвучали слова «Марина Михайловна!» — и я тоже повернула взгляд вслед огнедуху.
Он реял под самым потолком, там, где ранее было малюсенькое зарешеченное окошко, а теперь зияла проплавленная дыра, в которую могла бы пролезть и лошадь. За дырой было темно. На потеках камня застыли вплавленные ручейки железа, и я как наяву увидела вчерашний вечер: как на мой птичий призыв в камеру врываются десятки привязанных моей кровью к замку и фортам огнедухов, собираясь в плотный огненный шар и проплавляя путь к свободе.
Я поежилась и села, вспоминая и все остальное — и поражаясь, насколько диким, действительно птичьим, словно непроснувшимся было мое сознание в ночном полете. Это пугало — то, что древняя, магическая часть меня брала надо мной верх, чтобы полететь к тому, с кем ей хотелось быть. Но и радовало — потому что не будь этой странной связи наших душ, нашего стремления друг к другу, и Люк остался бы под холмом навсегда. И я бы даже не знала, где его тело.
Осокин молча и устало смотрел на меня.
— Простите, Андрей Юрьевич, — сказала я хрипло, вынимая из кувшинчика пробку и вытряхивая на руку свернутое письмо.
Осокин покачал головой.
— Я понимаю, что вы неумышленно, Марина Михайловна. Как себя чувствуете?
Я прислушалась к себе — ничего необычного, только очень голодная.
— Все хорошо. Я давно вернулась?
— Около трех ночи. Залетели сюда в окружении десятков огнедухов, обернулись, сели на кровать, глядя сквозь меня. Было полное ощущение, что вы спите наяву.
Я не решился вас трогать, позвал Тиверса, тот сказал, что с вами все в порядке, вы спите.
— Вы меня всю ночь тут ждали?
— А что мне оставалось делать? — спросил Осокин спокойно. — Крыльев у меня нет, ваша светлость. Мы с ним, — он кивнул в сторону зависшего под потолком огнедуха, — вдвоем вас ждали. Он около часа ночи прилетел.
Я подавила чувство неловкости.
— Затем, — продолжил он, — вы пожелали духам спокойной ночи и улеглись, даже не обратив внимание на то, что посланник пытается привлечь ваше внимание.
И духи вернулись на башни и на форты.
— А сколько же сейчас времени? — опомнилась я.
— Чуть больше четырех утра, ваша светлость.
— Ого, — я изумленно покачала головой, так и держа раскрытое письмо в руках. — От моего мужа не было информации?
Мне не понравилось выражение лица Осокина. Да и голоса за стенкой начинали нервировать.
— Битва под Норбиджем закончена, Дармоншир победил, — проговорил Осокин.
