Королевский сорняк

Впрочем, вы меня больше не интересуете. Мой роман дописан. Я поставил точку.

«…И теперь спектакль окончен!!! Сейчас эти черные люди снимут свои костюмы, станут обычными и нестрашными - нанятыми актерами! А нас отпустят домой!!!»

- …Я мог бы закончить это волшебное зрелище прямо сейчас, но, видите ли, мои дорогие, это сатанисты. И у них своя программа - ритуалы там и все такое прочее. Так что потерпите немножко до финала.

- Сатанисты??? - в ужасе прошептала Тоня, не веря собственным ушам.

Кирилл больно сжал ее ладонь.

- Они самые, Антония, - любезно откликнулся Писатель. - Местные сатанисты, которые охотно воспользовались возможностью принести вас в жертву своим богам. А я воспользовался бесплатной рабочей силой, чтобы выкопать яму. Баш на баш, так сказать, - хихикнул Писатель. - И я оставляю вас в их приятном обществе.

Он направился к лестнице. Сатанисты расступились перед ним, образовав черный коридор. Пламя свечей задрожало от движения их балахонов.

- Да! Чуть не забыл! - крикнул Писатель уже со ступенек.

- Я придумал для вас красивый трагический финал. В классике любовников замуровывали в стенках живыми… Но в наши скорбные времена таких добротных стенок больше не существует. Поэтому вас закопают живыми в этой яме… И вы медленно умрете в объятиях друг друга… Ха! Я бы посадил на вашей могиле розы, белую и красную, чтобы они сплелись ветвями, как в красивых сказках, но в подвале розы не растут, увы… Так что не обессудьте.

С этими словами он покинул подвал.

Кирилл прижал Тоню к себе. Ее трясло.

Он осторожно опрокинул ее на матрас и накрыл своим телом, чтобы согреть. Не обращая больше внимания на жутких людей в капюшонах, они покрывали друга прощальными поцелуями… Их слезы мешались, как и дыхание. От жажды у Тони пересохло во рту, и Кирилл несколько раз облизывал ее губы, смачивая их: сейчас ее шепот, ее слова были самым главным, самым нужным и важным, что у него осталось в жизни. А жизни осталось на несколько десятков минут… И он гладил Тонин урчащий от голода живот, и целовал его, и слушал, что говорила она…

И он тоже говорил.

Он рассказывал ей свою жизнь, поражаясь сейчас той детской безмозглости, с которой он плыл изо дня в день, - в драгоценный, невосполнимый день! И снова просил прощения, и Тоня ему шептала сухими губами, что не нужно, что поздно, что все равно простила, что все равно любит, что роднее него никогда не было, что он единственный и самый лучший…

Это было хуже любого упрека. Это было невыносимо. Хотелось умереть прямо сейчас.