Корона скифа

Котел уже бурлит, пар выхода ищет!

— Так-то, так! — закивал Федор Ильич, но надо собрать свидетельства всех ущемленных, чтобы было с чем к сему профессору идти. Известно, граф, что вы человек знающий обхождение, умеющий говорить…

— А что? Я этим займусь! Небось, потом этим аспидам не поздоровится.

— Хорошо, я со своей стороны тоже сделаю всё возможное. Потом встретимся.

Евгений Аристархович не слишком-то изощрялся в разнообразии. Он велел привести к нему еврея Каца, подергал его за пейсы и сказал:

— Я тебя сейчас спрашивать ни о чем не буду, сначала я прикажу тебя посадить в одну маленькую ямку.

И бедного Самуила Каца отвели темными коридорами, и столкнули в ту самую яму, где прежде сидел Улаф Страленберг. Теперь в яме сидели уже другие бандиты, но нравы их были те же самые, что и у их предшественников.

Самуил Кац и представить себе не мог, что такое может быть.

На третий день, Евгений Аристархович, как и обещал, вызволил Каца из ямы.

— Ну, что, жидовская морда, будешь всё рассказывать, или хочешь еще побыть в яме?

— Всё, что угодно будет вашему превосходительству, всё буду-таки рассказывать, как перед господом богом.

— Расскажи, что делает, живущий в твоем доме швед по имени Улаф Страленберг.

— Он занимается наукой, химическими опытами. Может быть, мне, старому дураку, не надо было его пускать на квартиру, не надо было ему верить, может, он там и делает фальшивые деньги, но я таки никаких денег у него не видел, клянусь мамой!

— Видно придется тебя спихнуть в яму еще недели на две!

— Ваше превосходительство! Ради всего святого на свете! Не губите бедного Каца.

Кац упал на колени и стал целовать ботинки Евгения Аристарховича.

— Встань! Какие опыты делает он, расскажи?

— Не знаю. Он занимается этим в подвале. Что-то смешивает в колбах, что-то там кипит-таки в них, испаряется.

— Господин Горохов бывает.

— О разном, о погоде…

— По делу говори, а то…

Кац мучительно соображал, что же такое сообщить Евгению Аристарховичу, чтобы отпустил бы Каца на свободу, но даже и под страхом мучительной смерти не мог он оговорить невинного человека. И вдруг он вспомнил!

— Не знаю, будет ли вам это интересно, но ученый швед проявил своей кислотой чертеж на каменном столе.

— Интересно! Что за чертеж?

— Я не знаю. Этот чертеж еле виден, а я давно слаб глазами.