Вульгарные все же были девицы. Просто оскомина какая-то осталась. Ведь так мы и до подзаборниц с вами докатимся, а? Не думаете? Зря не думаете. Думать полезно.
А вот был я сегодня с инспекцией в женской гимназии, так там была одна особа, гимназисточка, этакий персонаж! Стишки пишет! И вообще. Устаешь от всего и не на чем взгляд остановить хотя бы для того, чтобы глаза отдохнули.
— Только назовите имя.
— А что же, мой друг, вы могли бы сделать? Это же не Акулиха. А ведь и с этой Акулихой вы меня под такой монастырь подвели, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
— Ваше превосходительство, виноват, раз на раз не приходится. Больше никаких конфузий не допустим, всякий риск исключим. Назовите имя, я все расследую, потом доложу, что можно будет предпринять. Все до последней мелочи рассчитаем, постараемся изо всех сил.
— Главное, чтобы все было секретно. Вы же понимаете, что значит мой авторитет.
— Ваше превосходительство!..
— Не надо пустословия…
Через день после этого разговора к Верочке Оленевой на улице подошел человек с этюдником и кистями.
Он был черняв, длинноволос, в широкополой шляпе и в блузе с бантом:
— Милая барышня! Тысячу извинений! Мы незнакомы, я вынужден сам представиться. Я художник Зигмунд Големба. Вы, видимо, понимаете, как много означает для художника типаж? У вас совершенно изумительное лицо. Такое встретишь раз в тысячу лет!
— Но я, право, не понимаю. Нам запрещено беседовать с незнакомыми мужчинами! — заговорила Верочка, смущаясь и робея, хотя внимание художника было ей приятно.
— Барышня не должна беспокоиться, — быстро заговорил художник, — вам совсем не обязательно разговаривать со мной. Я вас умоляю только об одной милости: постойте хотя бы одну минутку вот здесь, где стоите, на фоне этой оградки, этой сирени, я сделаю маленький этюдик.
Верочка застыла возле сирени со своим летним зонтиком, тоненькая, в белых нитяных перчатках, в шляпке, украшенной искусственными цветами по последней парижской моде. Ее губы пунцовели, брови были словно нарисованы, ресницы черны.
Это было так, хотя никогда этих губ, бровей и ресниц не касалась краска.
Верочка невольно была зачарована чудом проявления ее лица на маленьком холсте. Художник изредка взглядывал на нее, она тогда вздрагивала, словно взгляд этот толкал ее, но взглянув на холст, она обмирала от восторга и не хотелось уходить от этой оградки, от этой сирени.
Наконец художник снял холст со складного мольберта, закрыл этюдник.
