На психе тебе делать боле нечего."
"Дуракам и на воле хорошо живется. Ты погляди, в Томске возле церквей сколько попрошаек толчется. Один себе на ногах язвы рисует, и сидит, костыли к ограде прислонив, другой талдычит, что у него вся деревня вместе с церковью сгорела и жена и дети сгорели синим огнем. А я знаю, что хромой уже второй дом строит, а который погорельцем обзывается, уже может хоть купцом первой гильдии стать. У нас народ жалостливый. Но мы с тобой милостыню просить не будем.
— А что же будем есть? — спросил Федька заинтересованно.
Хотел спросить и о выпивке, но воздержался пока.
Дядька Василий усмехнулся и сказал:
— А выйдем-ка на вольный воздух!
Они вышли из избы. Вчерашнего холода — как не бывало. На вербах желтые, как цыплята, распустились почки, из тополиных почек выглядывали пахнущие весенним зеленым клеем листочки. Солнце пригревало, ветерок высушивал лужи, пуская по ним ребристые волны. От земли поднимался дрожащий парок. За зеленой речушкой в коей еще белели остатки льда, в деревушке из труб текли вкусные дымки, и кричали петухи, созывая свои гаремы.
— Что есть будем? — иронически переспросил дядька Василий. — А вот этого, который там горланит, и пустим на уху!
— Что? Кур воровать? Этого я не могу. Я деревенских знаю, они за это стягами все кости переломают. У них городовых нет, они сами себе городовые. Да что! С городовым еще говорить можно, а эти сразу убьют.
— Экий ты, какой, парень! Посмотреть на тебя — борец! А трусишь, как заяц! — сердито сказал дядька Василий.
Да кто тебя воровать заставляет? Это грех! Нет, мы грешить не будем. Этот певец сейчас сам к нам придет! Да как! Кустами будет красться, чтобы хозяева не видели, куда он пошел.
Василий воззрился в сторону деревни и в полголоса стал приговаривать:
— Петя-петушок, золотой гребешок, шелкова бородушка, масляна головушка. Беги сюда, а не то беда…
И вновь Федька глазам своим не поверил, потому что из кустов выбежал здоровенный петух с алым гребнем, с огненным пером. Он добежал почти до ног Василия и тут вдруг остановился, как вкопанный, словно на него озарение нашло.
Он косил глазом, явно намереваясь дать деру.
— Падай на его! — прохрипел Василий, падай, мать твою! Ломай ему шею, пока он не опомнился совсем, уйдет!
Федьку не надо было долго просить, он распластался в прыжке, упал на петуха и живо свернул ему голову.
— Поди в избу и там ощипай, да смотри, чтобы ни перышка ни пушинки никуда не улетело, все в печку суй, в огонь.
