Сашка Ноздря куражится пьяный, спрашивает:
— Как эта сладкая называется?
— Крем-брюле.
— Ага, хрен-бруле! Сорок штук подай!
И жует, и вином запивает, и самокруткой дымит.
— Хрен-брюле!
Вот уж и ночь на дворе. И базар затих. А в «Парижском шике» все гуляют, только окошечки ставенками прикрыли. Иван с гармошкой домой ушел. Две красотки вышли и перед пьяными «пшеничниками» танец египетский делают.
— Ебипет! — радостно смеется Ноздря. — Сам черт велит напоить баб до чертиков! Бабы, годи!
Женщины, показав голые ноги, скрываются в соседней комнатушке.
Мужики кидаются туда. Тащат стаканы с вином. Прятушки какие-то! Были бабы, нет баб! Куда делись?
Вдруг пол под мужиками проваливается, и летят они в глубокий подпол, прямо на вкопанные в землю острые пики. Там в нише стоят двое с кистенями на палках, добивают упавших, затем зажигают фонарь, потрошат «пшеничку» из потайных карманов."
"Славно погуляли покойнички! Некоторые, еще не совсем покойнички, постанывают. Ничего! Сейчас их по подземному ходу отволокут к Ушайке, тут и тащить-то всего метров пять-шесть.
Повернуть камень, прикрывающий вход да скинуть мужиков в Ушайку, вот и концы в воду! А завтра еще придут гулять другие золотодобытчики.
В задней комнате заведения сидят двое: тот самый человек, что назвался Улафу Лошкаревым, и еще один — маленький, с короткими ручками и ножками, большой головой и пристальными рачьими глазами.
Маленького так и зовут Рак, а второй — Петька Гвоздь. Большой взвешивает золото и считает деньги. Маленький сосет сигару, не мигая, смотрит красными буркалами.
— Не проболтался бы кто из наших, — говорит Гвоздь, — я в этой избе каждый вечер, как карась на сковородке сижу!
Рак смотрит на него пристально:
— Притомился, что ли, без дела сидючи? Такую работу любая баба сделает! Мало плачу?.. Тяжело золотишко, да вверх тянет! Вот и подымайся, пока дозволяют. При мне больше ныть не моги. Я иных на кол сажаю, а они еще спасибо мне говорят, понял?
Гвоздь чувствует этот тяжелый взгляд, как паутину на лице.
Он уж и не рад тому, что сказал. И холодный пот его прошибает.
А Рак продолжает:
— Мы портные. У нас игла дубовая, а нить пеньковая, а портной — под мостом. А я закройщик. Как скроил, так и шей. Кто меня заложит, дня не проживет. Не просто умрет, а будет страшно жалеть, что вообще на свет появился…
— Что ты, Рак, я тебя вовек не продам!
— Ну, и крути рогами. Хотя я сам все вижу. Ты говори, если, кто сдать нас хочет, лахман сделаем!
— Шершня опасаюсь.
