Корона жигана

Но настоящим сюрпризом стали шесть неуловимых жиганов, четверо из которых обретались в банде Кирьяна, а двое ходили под началом Степана.

Первый допрос ничего не дал. Блатные лишь злобно кривили рты или яростно уверяли в своей благонадежности. Придется набраться немного терпения. Если дела будут и дальше продолжаться в том же духе, то молодчиков следует отправить в расход без покаяния.

А остальных бродяг, не замешанных в серьезных делах, допросить как следует, загрузить в вагон да и высадить где-нибудь в тьмутаракани.

Кравчук собирался уже уходить, когда в комнату негромко постучали. Вошел Савелий Кондрашов. Как всегда, он был очень серьезен. Узкий лоб криво прорезали три глубокие морщины.

— Я по поводу облавы на Покровском бульваре, — нерешительно начал опер.

— Ну, — нетерпеливо поторопил Федор Степанович, укладывая бумаги в сейф.

— Там нам один тип странный попался… Бродяга. Говорит, что-то важное хочет сказать.

Кравчук посмотрел на часы.

— Не обмолвился, о чем хочет сказать?

— Говорит, о банде Кирьяна.

— Вот как? Ладно, давай забирай его из распределителя и веди сюда, но только галопом! У меня времени нет!

— А он уже здесь, — невозмутимо сообщил Савелий и, выглянув в коридор, громко произнес: — Прохор, заводи!

В комнату в сопровождении красноармейца вошел долговязый детина с мрачным взглядом. Ветхая одежда и слой грязи на лице свидетельствовали о том, что он принадлежит к многочисленному сословию «не помнящих родства». Но шапку он ломать не стал, вытянулся и достойно сказал:

— По делу я к тебе, господин начальник.

Федор Кравчук невольно усмехнулся:

— А сюда без дела никого не приводят. Что сказать хотел?

— Прежде я на царский сыск работал, — сообщил бродяга не без гордости. — Особо много не платили, но четвертную на выпивку всегда имел! А то, бывало, и на праздники пятерочку подкидывали. Ценило меня начальство. А теперь как-то разладилось все, — взгрустнулось детине.

— И за какие же такие заслуги тебя премировали? — Разговор получался интересный.

— Об уркаче Вальке Обухе слыхал? — спросил бродяга.

— Кто же о таком душегубе не слышал, сударь мой разлюбезный. В Подмосковье он целыми улицами вырезал!

— Верно, — согласился бродяга, — тридцать шесть загубленных душ на его совести, — и размашисто перекрестился. — Не будь меня, так его по сей день искали бы.

— Как же ты его вычислил?

— А-а, — довольно протянул тот, — здесь особая история. Он как-то на Хитровку заявился к мадам Трегубовой. Тогда она еще воровской мамой не была.