Коварная ложь

Мне нужно было пробежать марафон, переплыть Тихий океан или сплавиться по Амазонке. Буквально все что угодно, лишь бы потратить эту энергию, потому что в основном я бесился из-за того, что не замечал этого раньше.

Я начал эту гонку мести с благородными намерениями, но я выбрал последнего человека, которого стоило мучить.

– Я перееду, – у Эмери хватило порядочности выглядеть виноватой, что само по себе было неправильно, – клянусь, просто дай мне время найти место.

– Ты думаешь, я поэтому взбешен?!

Я покачал головой, потом покачал снова, задаваясь вопросом, избавит ли это меня от творящегося кошмара.

Нет. Все та же гребаная реальность.

Кусок дерьма, познакомься со своим близнецом. Мной.

Отступив от туалетного столика, я шагнул, и каждый шаг гремел, как выстрел из пушки.

– Ты серьезно? – Я не ждал ответа. – Ты голодаешь, у тебя нет дома, но ты отдаешь какой-то девице, которую даже не знаешь, больше двух тысяч долларов в месяц на учебу? Что за хрень, Эмери?

– Ты знаешь о Деми? – Она встряхнула головой, будто силясь стряхнуть шок.

Нет, дорогая. Я пробовал. Не работает, и вот я тут, чувствую себя величайшим придурком в истории Земли. Наполеон Бонапарт, Христофор Колумб и, мать его, Нэш Прескотт.

– Что насчет тебя? – Я потер лицо. – Когда ты начнешь заботиться о себе?

– Когда не буду чувствовать себя виноватой!

– Какая вина?! В чем ты виновата?! – Проклятие, вот оно.

Момент, когда она призналась в том, что была замешана в хищении.

Момент, когда я узнал, что она была виновна, и, хуже того, все равно хотел ее.

Она взглянула на часы из орехового дерева на прикроватной тумбе.

– Я должна прийти вовремя.

– Вирджиния шантажирует меня трастовым фондом. Дерьмо. Отсосок. Придурок.

Я скрестил руки на груди.

– Мы поговорим об этом позже.

– Конечно, – сказала она, но я не поверил ей. Она никак не прокомментировала мороженую фасоль, которую я оставил на тумбе, бросив мне пакет.

– Я велела тебе приложить это. Синяк уже набухает и темнеет.

– Я переживу фингал, Тигр. У меня много их было.

Она пожала плечом, снова взглянула в зеркало в полный рост и потрогала засохший цветок на платье. Словно не в силах сдержаться, покружилась. Платье двигалось вместе с ней, поникшие лепестки внезапно ожили.

Это было, мать ее, настолько в стиле Эмери Уинтроп, что я впился ногтями в пакет, чтобы мои руки не прижали ее к зеркалу и не начали срывать платье.

– Мне нравится, что ты наблюдаешь за мной.