Коварная ложь

Два с половиной фунта, набранные во время нашего отдыха в Италии? Та, которая упрекает своих дебютанток лишним весом.

Курьер принял ее за мою бабушку? Она швырнула кочергу в стену.

Я слегка наклонилась вперед. Просто посмотреть.

Никто из них не заметил меня.

Нэш сидел за столом, откинувшись в кожаном кресле председателя и положив ноги на стол красного дерева.

– Не имеет значения. Важно лишь то, что я знаю все.

Вирджиния побледнела, ее тело задрожало, несмотря на тепло. Она вцепилась в свой жемчуг, едва не уронив бокал в другой руке.

– Ты не скажешь ни слова. Я вижу, как ты смотришь на Эмери.

– Не твое дело, как я смотрю на Эмери, учитывая, что, если ты продолжишь испытывать мое терпение, единственное, на что ты сможешь смотреть, это прутья тюремной решетки. – Он соединил кончики пальцев, сложив руки домиком, – Чтобы сэкономить время, давай перейдем к делу. Ты покинешь Истридж. Никто тебя больше не увидит.

Почему? С чего бы ей делать это? Что у него есть против нее? И самый большой вопрос: почему он ничего мне не сказал?

Сокрытие правды все еще считалось ложью.

Предательство полоснуло по горлу с изяществом мачете, прорубающегося сквозь джунгли. Все это не имело никакого смысла. Я хотела прервать разговор вопросами, но боялась, что ничто не будет столь откровенным, как этот момент.

Четыре буквы, причинявшие столько вреда. Вирджиния стиснула бокал с шампанским так, что побелели костяшки пальцев.

– У тебя нет ничего, кроме диких обвинений. Зачем мне тебя вообще слушать?

Карта бандита.

– Потому что ты напугана. – Мой взгляд скользнул вниз по ее телу. Я усмехнулся, глядя на ее сжатый кулак. Расстроена сыном прислуги. Я, черт возьми, наслаждался кармической справедливостью. – Посмотри на себя. Тебя трясет при одной мысли о том, что ты станешь чьей-то тюремной сучкой.

– Никто тебе не поверит. – Она покачала головой, но тряслось все ее тело.

– Кому поверят люди? – Я обвел ее широким жестом. – Вышедшая в тираж бывшая величина, которая никогда никому в истории Истриджа не нравилась, или я, – указал на себя, одарив ее чертовски очаровательной улыбкой, которая могла покорить любую женщину, – сделавший себя сам миллиардер, часто жертвующий общине и называемый святым покровителем Истриджа?

Я почти хотел, чтобы Эмери могла видеть падение своей матери.