Оказалось, та начинала свой путь с какого-то затрапезного драмкружка! Наталья рванула к Кирюше. Однако время было упущено – Кирюша уже насквозь пропитался флюидами настоящего искусства и бездарностей, даже в лице собственной дочери, видеть на своей сцене не желал.
– Пап, ну хорош из себя Довженку корчить! – злилась Наташа. – Чего я, Козу эту плешивую не сыграю?
– Не плешивую!! Не плешивую!! – свирепел режиссер. – Ты знаешь, какие у меня девочки ее играют? Кристина! Конфетка!! Девочка в театральный собирается! И она пройдет! Потому что она – искра! Тебе этого никогда не понять.
Вот приди, приди к нам, посмотришь! Это же актриса! Это же… это же что-то… особенное!
– Ну прям у тебя все такие особенные… – скривилась Наталья.
– Да! И Кристина, и Юля! На Юлю посмотри! А Римма? Она еще у нас не занимается, но я ее затащу! Я у нее свет отключу, воду перекрою, зимой отопление не дам… всему подъезду не дам! Но она у меня будет!.. Потому что – звезда!!
Вот этого Кириллу Назаровичу совсем не надо было говорить. Годами выстраданная, больная спесь просто перекрыла Наталье кислород.
Она стала задыхаться. И с той минуты она не могла дышать спокойно. На репетицию она пришла… Пришла, и ей стало еще хуже – она встретила Хлебова. Не то чтобы она в него сразу же влюбилась, но он был именно тем мужчиной, из того, придуманного ею звездного мира, уверенный, улыбчивый, беспечный и всеми обожаемый. И он, как и Наташа, заблудился в этом подземелье плебеев. Она это увидела сразу, только он не собирался этого замечать и совсем не выделял ее из остальных.
Напротив, он весело шутил с Кристиной, ворковал с Юлей, и все вместе они громко хохотали неизвестно над чем, может быть, над ней, над Наташей? Она стала ходить туда постоянно, даже затесалась в их круг, но с ней никто так не шутил и не смеялся – легко, закидывая голову.
– Вот они, мои звездочки… – тыкал ее в бок папаша, и она видела, каким теплом плавятся его глаза. Дышать становилось совсем невыносимо.
Она даже несколько раз ездила с ними на дачу к Хлебову.
На даче ей совсем не понравилось: все приседали перед мамой Иннокентия, красивой женщиной, которая вместе с молодежью пела, смеялась, скакала через костер и ела шашлыки. Тогда вечером они все уселись возле костра, Хлебов взял гитару и стал тихонько перебирать струны.
– Алла Викторовна! Садись ближе, а то там темно… – позвала Юля.
– Мне не темно. Мне светло… – усмехнулась мать Хлебова. – Вот я, Юлечка, с тобой сижу, и мне светло, потому что ты светлый человечек.
