Онлайн-библиотека книг
Андрей шел рядом с красноармейцами и, не стесняясь, рассматривал их, вспоминая каждого и ощущая необъяснимую радость, что все помнит, что знает о всяком столько, сколько и знать бы не должен. Разве что тот, белоглазый, в растерзанной гимнастерке, будто бы незнаком. И запомнился лишь сегодня, когда орал перед строем. Впрочем, а не он ли три дня назад привел из разведки «языка» — офицера чехословацкого корпуса? Помнится, у того были голубые глаза и опущенные книзу уголки век… Он или нет?.. Он! После допроса, помнится, отвел чеха в степь и прикончил выстрелом в спину.
Неожиданно в первых шеренгах головной колонны тихо и глуховато запели. Несколько хриплых, но сильных голосов доносились будто из-под земли:
Во кузнице молодые кузнецы,
Во кузнице молодые кузнецы…
Казалось, что сейчас рота рванет сотней глоток с удалью и присвистом и кто-нибудь пойдет вприсядку, как это было, когда уходили из Уфы занимать позиции. Но к поющим никто не примкнул, хотя люди прибавили шагу и потянулись вперед, словно под струю воды.
— А ведь проскочим чугунку! А?! — Послышался восторженный голос.
— Перескочим!
— Полежим в степи до ночи, а там — где наша не пропадала?! — заговорили густо в ответ.
— Кабы так, — вдруг проворчал пожилой ополченец и покосился на Андрея. — А то ляжешь. И полежишь.
И замолчал, пристально глядя на Андрея и на его коня. Даже замедлил шаг, и идущий за ним рябой парень наткнулся на бурдюк с водой.
— Что? — не выдержал Андрей. — Что так смотришь?
— Ты глянь, трава за тобой подымается, — с испугом проговорил пожилой.
Андрей оглянулся: действительно, трава поднималась сразу же, следом.
— На твою примету другая есть, — подал голос рябой. — Говорят, ежели молнией сразу не убило — жить тому до ста лет. А командира эвон как шарахнуло!
— Чего несете-то? Чего? — взъерепенился ротный Шершнев. — Я слыхал, если человек траву не мнет — святой он…
— Святой, ежели по воде ходит, — возразили ему.
— Мужики! — заблажил тут рябой, хватая бурдюк.
"— Для тебя припасено! — огрызнулся ополченец и толкнул рябого. Но тот со смехом уже рвал сыромятный узел. К нему потянулись взбалмошные и веселые красноармейцы, на миг не слышно стало песни. И вдруг этот гвалт прорезал долгий, на высокой ноте, крик в степи. Он был понятнее тревоги, сыгранной на трубе, и роты, словно напуганные овцы, сшиблись в кучу, соединив-таки три пути в один.
