— А ты иди, и будет путь, — вымолвила она. — Пошел ведь уже, так иди."
"— Куда мне идти?.. Не знаю я, не знаю! Воли моей нет! За руки держат, ноги связали…
— Дети за руки держат, жена ноги связала. — Не было в ее голосе ни обиды, ни ревности и зависти. — Ты же путы порви и ступай. Кто не идет никуда, тому и пути нет.
— Спасибо, Аленька. — Андрей поднялся.
— Иди, иди, — поторопила она. — Так и быть, выпряду я тебе дорожку. Длинную выпряду, иди…
В низкую банную дверь било восходящее солнце.
В Есаульске он сразу же пришел к бывшему дядиному дому и спросил у часового, на месте ли следователь Колодкин.
Часовой оглядел Андрея, поправил, винтовку на плече и сказал, что уж поздно и в ГПУ никого нет.
Андрей знал, что есть и Колодкин наверняка там: ночью начинались допросы, однако настаивать не стал. Он разыскал постоялый двор, именуемый теперь «Домом колхозника», однако на ночлег его не пустили, потребовав справку. У Андрея не было ни справки, ни какого-либо документа, поэтому он спустился с крыльца и подошел к костру, возле которого стояло и сидело несколько человек.
Они были чем-то похожи друг на друга — нищенки, калека, на обрубыш тела которого был надет рогожный куль, согнутая пополам, с вывернутой головой старуха, бритый наголо старик-татарин и довольно молодой, но, похоже, душевнобольной мужик, по лицу которого пробегали судорожные гримасы. Похожесть эта состояла в том, что все они находились здесь в ожидании и, заслышав даже тихий шорох в Доме, мгновенно оборачивались на него, как на выстрел.
Андреи молча встал в круг и протянул руки к огню.
Он отметил еще, что они все здесь давно знакомы и собрались не случайно, поскольку сразу же неприкрыто стали рассматривать нового человека. Инвалид-обрубыш подергал Андрея за полу армяка:
— Чего, не пустили? Справки нету?
— Нет справки, — сказал Андрей.
— А из какой волости будешь?
— Из Свободненской… Бывшей Свободненской.
Калека округлил глаза.
— Слыхал! Слыхал-слыхал-слыха-а-ал! Это вы там по лесам прятались? От Соввласти скрывались?
— Мы просто жили, — проронил Андрей.
— Э-э! Нынче просто не живут! — засмеялся калека. — Нынче все коллективно. А ты, значит, не захотел?
— Не захотел.
Калека стремительно огляделся и заговорил шепотом:
— Дак тебя живо приберут! Помалкивай. Нынче строго!
— Я не боюсь, — сказал Андрей, глядя в огонь и чувствуя на себе взгляды.
— Поглядите, какой храбрый! — засмеялся калека. — Это ты в лесу сидючи храбрись, а здесь язык прикуси.
