— Посмотрите, они же безумны. — Шиловский ткнул наконечником трости в разворошенный муравейник. — Трудолюбие, самоотверженность, единство — все продиктовано общим безумием. Их жизнь и Гармония есть жизнь и гармония травы. Этих насекомых потому и называют — муравьи. От слова — мурава.
— А мне почудилось, следы медвежьи, — сказал Андреи Николаевич.
— Нет, батенька, это я, — признался Шиловский. — Не чаяли встретить на этом свете?
Андрею Николаевичу всегда казалось, что они должны встретиться в лагерях или уж на крайний случай в ссылке.
Судьба должна была свести их еще раз, но обязательно в равных условиях, как в «эшелоне смерти». Он почему-то верил в это и, приглядываясь к людям с новых этапов, ждал, когда появится Шиловский. Уже были заготовлены вопросы и торжествующие победу слова, однако они истаяли в сознании, как и надежды.
— Напротив, искал встречи. — Андрей Николаевич почувствовал облегчение. — Давно искал… Но сегодня не думал…
— Вижу, как в вас кипит ненависть, — заметил Шиловский. — А зря, зря, батенька.
— Я ненависть пережил, — сообщил Андрей Николаевич. — Переболел ею, как тифом. Теперь ни одна зараза не пристанет.
— Но я же все еще зорю муравейник! — Шиловский потыкал тростью мягкую живую дресву. — И заставляю насекомых оживать и совершенствоваться. Неужели изменились ваши убеждения? Или вы начинаете понимать смысл революционной гармонии мира?
В его голосе слышалась печальная ирония. Возможно, Шиловский мысленно вернулся в далекий двадцатый год.
— Нет, мне открылась христианская заповедь непротивления злу насилием, — признался Андрей Николаевич.
— Помню, ненавидел вас. Было… Девять заповедей принимал, десятую — душа противилась. Нет, я вас теперь уважаю. Вы и тогда жили с верой и свои заповеди соблюдали. Все, безоговорочно. Я же не понимал своей, потому и не принимал. Вот и разорвался обережный круг.
— Напрасно обольщаетесь, — сожалея, проговорил Шиловский. — Ваша заповедь не спасет мира. Она неприемлема для живых, и истинность ее открывается только в смерти.
— Но мне открылась! — не согласился Андрей Николаевич.
— Истина ее в прощении!
— Так неужели вы и меня готовы простить? — поинтересовался Шиловский и знакомо прищурился. — Не я ли виновен во всех несчастьях вашего Отечества, как вы считали?
— Готов. И простил, — сказал Андрей Николаевич. — Вы обречены, ибо разрушаете. Ваши идеи мертвы. Грех не простить обреченных.
Шиловский снял пенсне, и Андрей Николаевич увидел в больших печальных глазах его прежнюю веру и решимость.
