И уже больше не тревожили ни цветы на обочине, ни крылья птиц; даже яркие огни над горизонтом растворились в мутном пространстве. Очнулся он лишь в трюмной общей каюте на старом колесном пароходе. Корпус судна, деревянные вытертые полки и стекла в иллюминаторах мелко дрожали, где-то рядом шлепали по воде плицы, уставшие от плавания, изнуренные трюмом пассажиры самоуглубленно молчали. Андрей Николаевич приподнял голову от серой колючей подушки: Шиловского среди пассажиров не было! Чужая холодная рука легла на голову и потянулась к душе…
А был ли он вообще? Не пригрезился ли?.
. Что, если был, но обманул?!
— Я здесь, — отозвался Шиловский с верхней полки.
— Какое сегодня число?!
— Не волнуйтесь, мы третий день в пути, — сказал невидимый спутник. — У вас еще двадцать восемь дней.
Андрей Николаевич перевел дух и облегченно расслабился.
— Где мы плывем?
— По каналу. Последний шлюз проходим.
— По каналу? — насторожился Андрей Николаевич. — По какому каналу? Неужели…
— Нет, тот канал не судоходный, — опередил Шиловский.
— Не выдержал конкуренции с транссибирской магистралью.
— Долго нам еще?..
— К утру будем на железной дороге.
— А там?..
— А там ходят эшелоны.
— Какие эшелоны?
— Всякие, батенька, всякие, — уклончиво ответил Шиловский. — Да не переживайте. Я же сказал: умрете в назначенный срок. Вам не грозит вечность.
«Он хочет показать будущее, чтобы разрушить во мне заповедь, — вспомнил Андрей Николаевич. — И если он всю жизнь разрушал заповеди, то я к концу жизни лишь крепче уверовал в непротивление злу, и неужели, познав будущее, я отрекусь от всепрощения?»
— Непременно отречетесь, — заверил Шиловский.
— И наконец поверите мне, поверите в нашу Идею.
— Что? Я сейчас говорил вслух? — опомнился Андрей Николаевич.
— Вы размышляли, думали, — объяснил невидимый спутник. — Я же советую вам не думать. Самый лучший способ достичь блаженства и остановить время — войти в сумеречное состояние. Закройте глаза и медленно укрощайте свою мысль. Не спорьте с самим собой и вместе с нашим пароходом плывите по течению.
Перед вами откроют шлюз и закроют потом. Плывите и блаженствуйте.
Андрей Николаевич закрыл глаза, и тотчас серые, брезжущие сумерки медленно стали заполнять пространство. Ему почудилось, что это наплывает слепота, но теряется не зрение, а чувства: можно смотреть и ничего не видеть. Взгляд не рассеивался, не отвлекался на окружающие и близкие предметы; его тянуло вдаль, в какую-то трубу, напоминавшую оптический винтовочный прицел.
