Преодолевая последний лестничный пролет, он столкнул с дороги красноармейца, сбегающего вниз, чуть только не кувырнув его через перила, отмахнулся от Тауринса и по-медвежьи, с жадностью и ревом облапил Андрея.
— Я… Я Ленина видел, — едва вымолвил он.
— Поздравляю, — сказал Андрей и попытался освободиться из его объятий.
Однако Бутенин еще крепче сжал его, оторвал от земли и подбросил вверх.
— Видел! Как тебя, видел!
На крик и шум из дверей номеров начали выглядывать краскомы, кто-то выбежал в коридор. Тиская Андрея, Бутенин заорал:
— Люди-и! Я Вождя видел! Видее-е-ел!
— Отпусти! — крикнул ему Андрей, задыхаясь от резкой боли в боку.
— Отпусти же!
Едва не захрустели ребра. Бутенин раскатисто, по-сумасшедшему, захохотал, мотая Андрея, как мешок. Люди сбегались на лестничную площадку, а Тауринс, чувствуя, что просто так подопечного не вырвать из объятий Тараса, выхватил маузер:
— Трепую немедленно отпустить!
Безумный и оглашенный, покрытый липковатым холодным потом, Бутенин ничего не слышал и вряд ли что понимал.
Тауринс ткнул его стволом маузера в бок:
— Стрелять пуду! Пуду стрелять!
— Видел! — стонал Бутенин, и слезы катились по его щекам. — Живого видел!
И вдруг, выпустив Андрея, трясущимися руками стал рвать клапан кармана на груди. Андрей бросился на лестницу и побежал вниз.
— Вот! — кричал вслед ему Бутенин, потрясая бумажкой. — Он написал! Своей рукой!
Андрей прыгал через ступени; мысль, что он опоздал, заставил Шкловского ждать лишние минуты, кнутом гнала его по лестничным маршам старой аристократической гостиницы.
Чувство какой-то рабской виноватости затмило разум и даже уняло боль в боку.
Лишь в парадном, запутавшись, забыв, в какую сторону открывать двери, он пришел в себя. И сразу ощутил, что трудно дышать и болят ребра… и что мгновение назад он пережил омерзительное чувство — преклонение перед чужой властью. Чего хитрить: именно поэтому и он, Березин, так рвался из объятий Бутенина, а потом сломя голову несся по лестнице.
А ведь еще в номере, дожидаясь семи часов, он испытывал и наслаждался своей волей, но вот прошла лишняя минута — и он уже готов голову себе разбить!
Так неужели страх перед чужой волей сильнее страха смерти?!
Переживая стыд и самоунижение, он вышел в двери, услужливо распахнутые Тауринсом, и остановился на крыльце. Шиловский встречал его возле автомобиля, спокойный и невозмутимый, хотя на улицу до сих пор доносились истошные возгласы Бутенина и шум толпы.
