Красиво разводятся только мосты

Скромную, потому что невеста Зайцева не хотела тратиться на гостей, только на себя любимую. Ирка собственными ушами слышала, как, заказывая путёвку на свадебное путешествие, она сказала: «Лучше отель возьмём подороже. У тебя из родных только бабка, а мои перетопчутся».

Рубленый двухэтажный дом, когда-то покрытый вишнёвой пропиткой, давно потемнел от времени. Запущенный сад. Дикий малинник, что начинался сразу от широкой террасы. Высокое крыльцо, одну из сгнивших досок в котором, Петька и менял. Над малиной жужжали пчёлы.

В душном летнем воздухе остро пахло свежеструганными деревом. Скрипучее кресло-качалка с продавленными подушками, с которых, словно королева в изгнании, обычно щурилась на лежащий внизу город его потрясающая бабка, слегка покачивалось, словно она только что с него встала.

Бабку Ирка уже навестила.

— Привет, старая карга! — вошла она в дом, где в таком же рассохшемся кресле та смотрела новости. Узловатые пальцы одной руки сжимали резную рукоять старинной трости, в другой дымилась неизменная сигарета.

— А, Лебледёва, — смерила её бабка зорким птичьим глазом. Придушила в пепельнице окурок. — Трахаться пришла? Петька в сарае. Крыльцо починяет.

— Я видела, — поставила Ирка на кованый столик с разложенным пасьянсом пакет.

— Это мне, что ль? — подняла смоляную нарисованную бровь бабка.

— Да, хотела выкинуть, потом думаю, старой алкоголичке в завязке сгодится.

— Типун тебе на язык: в завязке! Не дождётесь, — полезла в пакет. Достала бутылку абсента. Хитро прищурилась. — Это ты мне в Москве что ль купила?

Ирка улыбнулась.

Взгляд скользнул по громоздкой дубовой мебели (сейчас такую вряд ли делают), упёрся в чёрный парадный китель, висящий на открытой дверце шифоньера.

Золотые пуговицы, аксельбанты, воротник-стойка, портупея, кортик, белые перчатки.

Парадная форма. Свадьба.

В груди неожиданно заныло. Запекло остро, жгуче: Север женится.

Север…"

"Он был её лучшим другом, её скалой. Её рыцарем.

Он понимал её лучше всех. Защищал, вытаскивал из передряг, заботился.

К нему одному привязался Андрюшка.

И он её любил…

— Ладно, иди уже, — царственно махнула бабка. — Измаялся пацан, извёлся весь. Всю душу ты ему, вынула, ведьма. Но ничего, вот женится завтра и отходишься. Приведёт эту свою, прости господи, — перекрестилась она костлявой рукой. — Или ждёшь, что поделюсь? — подняла глаза от бутылки, потом прижала к себе, булькнув ядовито-зелёной жидкостью. — И не надейся…

Светофор, наконец, сменился. Но теперь впереди чадил грузовик.