В ней напрочь отсутствует королевское величие, — все это произносилось с видом величайшей озабоченности, царившей на скорбном лике королевы-матери.
— Что вы предлагаете, мадам? — раздраженно спросил король. — Все, что вы говорите, я вижу и сам. Но даже если отправить мальчишку на конюшню, я думаю, мы не узнаем ничего нового. Я не могу начать публичный процесс о неверности королевы с одним этим письмом.
Его величество встал с кресла, подошел к матери и, заглядывая ей в глаза, спросил:
— Что же делать?
Королева-мать взяла сына за руку, ласково погладила, успокаивая его, и озабоченно сказала:
— Нет-нет, дитя мое, публичный скандал — это не выход! Я думаю, ссылка благотворно повлияет на поведение твоей жены.
Когда она окажется вдали от тебя, у нее будет время подумать о том, что быть женой короля не равно быть истинной королевой!
«Ах ты сссу-у-ука!..» — я стояла с окаменевшим лицом, понимая, что эта тварь удалила меня не просто из дворца, она полностью свела к нулю все мои контакты с сыном.
Она-то жаждет власти, а я просто стою у нее на пути. Точнее: стояла…
Одним дурацким подкинутым письмом она полностью обезоружила меня и лишила возможности хоть как-то влиять на собственную жизнь. Я задыхалась от ненависти, но и понимала, что сделать прямо сейчас ничего не могу. Поэтому просто опустила глаза в пол, слушая ее раздражающий голос и понимая: что-то во мне надломилось. Больше никаких игр по правилам не будет. Королева-мать хотела войну, она ее получит.
А на войне, как известно, нет никаких правил.
* * *Весь этот вечер и часть следующего дня прислуга сбивалась с ног. Они укладывали мои вещи. Двору было объявлено, что королева заболела и по решению лекарей переезжает в Малый Шаниз.
Пока горничные и лакеи судорожно паковали личные вещи, одежду, посуду, гобелены и балдахины, пока мои фрейлины разрывались между упаковкой собственных вещей и необходимостью присутствовать при моей персоне, миледи Лекорн, волею короля восстановленная на своем месте, громогласно распоряжалась этим бедламом.
Когда воля короля была объявлена, я даже ничего не стала говорить этой гадине. Зачем, собственно?! Я твердо знала одно: она будет первым человеком, которого я уберу с собственного пути. Поэтому, оставив ее заниматься хозяйственными хлопотами, я увела Софи и мадам Менуаш к моему излюбленному окну и там попыталась узнать хоть что-то о том месте, куда мы едем.
