Барсуков побледнел:
– Как это? А где же мне жить? И на что?
– А ты, любезный, не хочешь ли устроиться на работу? Знаешь, некоторые люди работают и живут на заработанные деньги, а не на подачки жены.
– Я… там, где я работал, очень давно не платят зарплату… и когда платят, тоже очень мало.
– Я, конечно, понимаю, – старикан в бежевом пальто снова усмехнулся своей удивительно неприятной улыбкой, от которой у Барсукова мороз пробежал по коже, – я, конечно, понимаю, что после вольготной жизни на Марианниных харчах тебе на инженерскую или преподавательскую зарплату прожить трудновато и вообще работать ты разучился, но другие ведь как-то живут.
Короче, придется и тебе попробовать, если ты не хочешь ближе познакомиться с Артуром. Артур, он, знаешь ли, любезный, человек на редкость грубый. Он твою тонкую душу вряд ли поймет или оценит. Он как-то больше утюгом или паяльником работать привык, – и мерзкий старик снова плотоядно усмехнулся.
Семен Николаевич в ужасе переводил глаза со старого бандита на молодого… Он не знал, кто из них страшнее.
Никогда в жизни ему не приходилось сталкиваться с такими ужасными людьми! Вот она, расплата за спокойную обеспеченную жизнь с Марианной! У Ани, конечно, не могло быть таких страшных знакомых, ее круг – это ученые, умные интеллигентные люди, а Марианна в процессе своего бизнеса якшалась со всякой швалью, с такими вот криминальными типами. Разумеется, без этого она не могла бы делать деньги. За все надо платить…
– За все надо платить! – громко произнес старик, словно прочитав мысли Барсукова.
– И тебя, любезный, возмездие настигло совершенно справедливо. Если бы не ты, Марианна была бы сейчас жива и здорова! И денежки мои тоже…
– Что? – удивлению Барсукова не было предела. – Какое я-то отношение имею к ее смерти?
– А ты будто не знаешь?
– Понятия не имею! – возмущенно отрезал Семен Николаевич.
– А ты, любезный, значит, и представления не имеешь, что Марианну-то зарезала твоя первая жена?
– Анна?! Такое невозможно! Она тихая, мягкая, интеллигентная женщина!
– Была, – охотно согласился кашемировый мучитель и резким движением загасил сигарету все в том же драгоценном фарфоровом блюдечке, – была.
Но болезнь, нищета и одиночество сделали ее совершенно другим человеком. Хотя… я лично не верю, что человек может так измениться. Стало быть, такое в ней присутствовало всегда, и если бы ты, сволочь, сумел в ней это разглядеть, сумел как-то разобраться со своими двумя бабами, то, возможно, все бы могло кончиться по-другому.
