Коротко и ясно.
Затем пленников отвели в палатку, предложили сдать имеющееся при себе оружие: «Включая маникюрные ножницы. Если обнаружим потом – расстреляем», и оставили. Рыжий попытался затеять бессмысленный разговор, но поддерживать его никто не стал. Девушки испуганно жались к Грозному, Мон мрачно уселся за стол и обхватил голову руками, Тыква же, насвистывая, блуждал по кругу, внимательно изучая скудную обстановку.
А еще через пять минут спорки пригласили Грозного «на беседу».
В белую палатку, разбитую в самом центре лагеря.
Сшитая из плотного, но тонкого кладарского шелка, она была ярким пятном, хорошо заметным и с неба, и с земли, а потому спорки пришлось постараться и соорудить над палаткой дополнительные навесы из веток. И этот факт говорил о том, что внутри Грозного ожидал главный, возможно, самый главный на Ахадире человек.
Женщина.
Пожилая, но не старая. Лет пятидесяти на вид, а значит, стоящая на пороге смерти – дольше спорки не жили. Высокая женщина, облаченная в белый, перехваченный золотым поясом плащ с капюшоном.
Ее небольшое лицо было круглым, с маленьким, почти незаметным подбородком, скулы – широкими, а нос приплюснутым. Кожа, как и у большинства спорки, не была здоровой: шею и щеки покрывали маленькие красные язвы, а голову – большое серое пятно. Волос у женщины было мало – по пряди за каждым ухом, – и две тонкие косички едва доставали незнакомке до плеч. Из украшений лишь медальон на груди – оправленный в золото камень красного цвета.
Весьма простой медальон, однако гордый взгляд женщины не оставлял сомнений в том, что она привыкла повелевать.
У дальней стены палатки стояли стол и два кресла. На столе Грозный заметил раскрытый блокнот, а возле ножки – зачехленную бамбаду и патронташ.
– Мы незнакомы, – холодно произнесла спорки. – Пожалуйста, назовите себя.
– Ты уверена? – чуть растягивая слова, спросил мужчина.
– Что?
– Ты уверена, что мы незнакомы? – Грозный без спроса прошел в глубь палатки, расположился в кресле и зевнул, едва прикрыв рот двумя пальцами.
– Ты владеешь собой хорошо, но не идеально. Ты знаешь, кто я. И потому пригласила первым.
Женщина прищурилась, помолчала, то ли пытаясь сдержать гнев, то ли обдумывая новый план разговора, после чего тоже уселась в кресло и натянуто улыбнулась:
– Добрый день, мессер Помпилио.
Грозный кивнул:
– Теперь назови себя.
Фраза прозвучала мягко, но в то же время – приказом.
