– Алекс, – говорит Генри, потянувшись, чтобы погладить рукой его волосы, – ты не обязан, я…
– Нет, я хочу этого, – отвечает Алекс, потянув за резинку нижнего белья. – Я просто хочу, чтобы ты сказал мне, если все будет ужасно.
Генри вновь теряет дар речи, выглядя так, словно не может поверить своему счастью.
– Хорошо. Конечно.
Алекс представляет Генри босым в кухне Кенсингтонского дворца – ту крупицу настоящего Генри, которую ему удалось тогда увидеть, и с трепетом смотрит на Генри сейчас, в его кровати, распростертого, обнаженного и жаждущего.
Это чудо, что все происходит на самом деле."
"Судя по тому, как откликается тело Генри, как тот впивается руками в его волосы, захватывая целые пряди вьющейся шевелюры, Алекс догадывается о том, что для первого раза он справляется неплохо. Бросив взгляд вверх, вдоль тела Генри, он встречается с его горящими глазами, белые зубы виднеются из-за раскрытых алых губ. Генри откидывает голову на подушку и стонет что-то похожее на «чертовы ресницы». Алекс с трепетом наблюдает, как тело Генри изгибается над кроватью, слыша его благородный и нежный голос, возносящий целую череду проклятий в потолок.
Алекс наслаждается зрелищем того, как Генри теряет над собой контроль, и позволяет ему быть тем, кем ему хочется быть лишь с Алексом, вдвоем за запертыми дверьми.
Алекс удивлен, когда Генри тянет его к себе, жадно целуя. Он бывал с девушками, которым не нравилось целоваться после этого, и с девушками, которые не против, но, судя по тому, какой глубокий и всепоглощающий поцелуй, Генри упивается им.
На ум Алексу приходит остроумная шутка, но вместо этого…
– Насколько ужасно? – спрашивает он между поцелуями, опустив голову на подушку рядом с Генри, чтобы перевести дыхание.
– Однозначно удовлетворительно, – отвечает Генри, ухмыльнувшись, и жадно хватает Алекса, притягивая к себе на грудь так, словно хочет коснуться его целиком и сразу. Ощущая покалывание щетины, прикосновение огромных рук на спине и то, как широкие плечи Генри заслоняют Алекса, когда Генри переворачивает их обоих, прижав его к кровати, Алекс думает о том, что ничего подобного раньше не испытывал.
Но ощущения такие же приятные, возможно, даже приятнее, чем раньше.
Напористо и уверенно Генри целует его вновь – в беспорядочном пылу, грубо – совсем не так, как целуется добропорядочный принц, а как двадцатилетний мальчишка, наслаждающийся тем, что ему нравится, – тем, в чем он хорош. А Генри действительно хорош.
