– Бластер!
Лейтенант, чудом удержавшись на стене, растопырился, не решаясь освободить руки, и Редошкин, взбиравшийся по стене рядом с ним, сорвал у него с плеча «демонский» излучатель и сунул Максиму.
«Птеродактиль» завис над головой майора, загородив телом голубое окно небес.
Максим выстрелил.
Летающий динозавр исчез.
Максим вылез на обрыв, ища глазами противника, увидел полосу шевелящихся обломков монстра, усеявшего весь выступ вплоть до кормы самолёта. Подал руку Точилину.
– Пошевеливайся!
Выбрались на выступ.
– Сколько у тебя «бластеров»? Или только эти два?
– Ещё штук пять…
– Тащи сюда.
– Зачем?!
Максим кивнул Редошкину:
– Помоги ему, заберите все и ко мне.
– Что вы собираетесь делать?
– Вернуться за лётчиками.
– Это… дебилизм! Там же полно охраны…
– А ты, когда лез сюда, о чём думал?
– Ну…
– Быстро за оружием!"
"– Это что за наезд?! – попытался вернуть себе поплывший имидж спасителя Точилин.
– Вперёд, секьюрмен! – Редошкин толчком отправил Точилина к «дирижаблю».
Лейтенант подчинился, сообразив, что уцелеть может, только присоединившись к компании «конкурентов», какими видел боец спецназа ФСБ спецназовцев ГРУ.
Максим заскочил в кабину самолёта, бегло осмотрел скудные запасы оружия: «Вербу», два «бластера» и огнемёт «шмель» (надо же, совпадение, мелькнула мысль: «шмель» против шмелей), выбрал последний, надеясь, что компактный огнемёт пригодится в противоборстве с роботами «центра обороны». Вскрыл одну из банок «растительных консервов», быстро запихал в рот куски странно пахнущих «овощей», пока не прибыли Редошкин с Точилиным.
– Поешьте, на голодный желудок воевать нездорово.
– Я не голоден, – заикнулся Точилин.
– Недавно ел? – осведомился Редошкин. – Или брезгуешь?
– Подстрелил зайца, – признался лейтенант.
Редошкин посмотрел на Максима, взгляд которого выразил всё, что он думает о лейтенанте.
– Я же приказал не стрелять… местных животных!
– Некогда было… грибы собирать, – отвёл глаза Точилин.
Максим медленно выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы.
Хотелось сказать очень многое, хотелось материться, выразить отвращение к молодому оперу «Альфы», считавшему, что ему всё дозволено, дать по морде, в конце концов, но времени на разборки и воспитательную работу не было, и он ограничился одним словом:
– Мудак!
Точилин побледнел, открыл рот, собираясь что-то сказать, но наткнулся на угрюмый многообещающий взгляд Редошкина и вышел из кабины, прихватив «бластеры».
– Надрать бы ему задницу! – сказал Редошкин.
