В моей жизни оторванным и независимым от Титовой является только спорт. Там я первоначально делаю то, что сам хочу, косвенно – то, что должен делать.
– Сейчас, когда выйдем, нужно будет сосредоточиться на секции. Наверстывать с тренировками и прочим, – выговариваю твердо и обтекаемо. Неискоренимая привычка – во всем действовать уверенно, даже когда этой уверенности ни хрена нет. – Чемпионат прошляпил… Тренер надолго в «запасы» посадит, но спуску не даст. Все кишки вымотает. Да и отец… Сама понимаешь. Будет охренеть как интересно.
От замелькавших перед мысленным взором картинок невольно расширяю глаза и громко сглатываю.
Да похрен.
В первый раз отгребать, что ли?
– Как думаешь, нас вообще ищут?
– Конечно, ищут.
В этом я действительно не сомневаюсь. Зная отцовские методы, странно, что до сих пор тут сидим.
Двадцать первый день…
Двадцать первый, вашу мать!
– Ридер такая сволочь… – бросает Маруся без особых эмоций.
А вот я реально свирепею. Сцепив зубы, отворачиваюсь от Маруси и упираюсь взглядом в потолок.
– Лучше ему сдохнуть. Это, на хрен, единственное оправдание, которое я приму, – выталкиваю агрессивно затянутым голосом."
"Машка молча приподнимается и, пристроив голову мне на плечо, ныряет ладонью под руку. Вжимает пальчики в напряженные мышцы. Затем медленно гладит. Незаметно и вроде как ненавязчиво расслабляет. Повторно сглотнув раскаленный комок жара, планомерно выравниваю дыхание.
– Яр, знаешь, чего я боюсь больше всего?
– Чего?
Знаю, но, сжимая челюсти, даю ей возможность озвучить.
– Сильнее, чем социального признания, желаю всегда быть рядом с тобой. Пронести нашу дружбу, наше уникальное родство душ сквозь года! Оно же уникальное? Я подобного никогда не встречала. Между нами ведь все по-честному? – выказывает свои страхи и замирает практически бездыханно.
Ни звука.
Я на мгновение тоже непреднамеренно все системы торможу. Дальше в дружбу играем, помню. Хоть меня это ни хрена не устраивает, гашу вспышки раздражения, потому как чувствую, что со святошей сейчас, если давить стану, общих точек не найдем.
– Тебе не из-за чего волноваться, – заверяю ее и снова зубы сжимаю. Дышать не могу. Херня полнейшая. – Мы всегда будем рядом. Так завещал папа Тит, помнишь? – дурачусь, вспоминая эту сопливую ерунду, и в то же время серьезно в глаза ей смотрю.
Охренеть, какой тонкий намек на толстые обстоятельства, бля.
Маруся смущается, но взгляда не отводит. А я вдруг чувствую, как у самого скулы жаром палит.
Сука…
– Ярик, я не шучу.
