Пожимая ее ладонь, ощущаю, как кончики пальцев током пробивает. Штырит по венам дальше. Сердце по новому безумному кругу запускает. В груди моментально горячо становится.
– Супер! – восклицает и отворачивается к столу. Достает из ящика столовые приборы. – Первое: мы никогда не будем вспоминать вчерашний день.
– Согласен. Херня получилась. Забудем.
Подыгрываю, а она еще глазюками на меня сверкает, словно я вновь ее выбесил.
Чё опять не так?
– Ладно… – прочищает горло Машка. – Сейчас позавтракаем. И будем смотреть фильм.
Я выбираю! Слышишь, Градский?
– Слышу, слышу, – прочесывая ладонью затылок, усаживаюсь за стол. – Не глухой. Завтра оторвусь. Устрою тебе такой стендап, охренеешь. Давай свою кашу, – хлопаю по столу ладонью.
– Стендап – это как в камеди или как в фитнесе?
– Еще не решил. Может, адское комбо тебе замучу. Напрягу по полной. Будешь потеть, плакать и смеяться.
– Звучит захватывающе, – хмыкает со всем скепсисом.
Опускает передо мной тарелку, а я смотрю на эту бурду, и от одного вида тошно становится.
Загребаю ложкой и все силы направляю на то, чтобы не морщиться.
– Наперед не забегай. Посмотрим, насколько круто ты день организуешь. Я-то выдержу и даже «базар» попридержу. Но завтра тебе отомщу, имей в виду, – в предвкушении ухмыляюсь. Дождавшись, когда она усаживается по другую сторону стола, прошу: – Соль передай.
– Какая соль? – растерянно замирает. – Ярик, ты что? Это кукурузная каша с молоком. Сладкая. Сладкая – значит, с сахаром, – как дебилу, мне поясняет.
Знаю я свою Титову! Накормит меня тут… Желудок на старте протестующе сжимается.
– Соль передай, – повторяю невозмутимо.
– Да на, держи, пожалуйста, – стукает по столешнице солонкой. – Извращенец.
– С такими словами поосторожнее, святоша, – щурюсь и, отвлекшись на нее, вываливаю в кашу до фига больше соли, чем полагается. – Твою мать, бл*дь!
Машка хохочет.
– Ярик. Дурачок, – поднимаясь, забирает у меня тарелку.
Отлично. Пыток едой избежал. Где там мои чипсы?
Но не тут-то было! Она наливает мне новую порцию.
– Черт…
– Все равно будешь делать, что я говорю.
– Живешь одним днем, святоша. Завтра устрою тебе! Кровь за кровь.
– Уже трясусь, Ярик, – сама подсаливает мне кашу.
– Чувствую себя, как дома, – прослеживаю за тем, как девчонка на свое место возвращается. И слава Ктулху, а то у меня, несмотря на вызываемую кашей тошноту, в груди от ее запаха спирать стало. Щекотно так. Колко. Горячо. И сердце новый разбег взяло.
