– Ярик…
Разлагает повисшую тишину низким надсадным криком. Слушаю этот звук, часто дыша ей в лицо.
– И все? Громче давай! Давай!
Подталкивая меня к себе руками, зарывается пальцами в отросшие на макушке волосы. Жадно целует. Кусается, зараза. И снова целует… Стонет протяжно. И только после этого, теряя дыхание, повышает децибелы. Орет так, что в ушах закладывает.
Башню окончательно сносит. Веду рукой по ее боку, собираю мурашки. Медленно и неумолимо выше поднимаюсь. Машкин крик к тому времени обрывается. Теряя смелость, дышит громко и хрипло, пока ладонью к ее груди подбираюсь.
Сжимаю у основания. Прикрывая глаза, зубы стискиваю и полностью накрываю.
– Ах… Черт… Яр…
Будто чумной, несдержанно мну ладонью упругую плоть. Большим пальцем острый сосок задеваю. Из стороны в сторону. Обратно. Святоша вскрикивает и, словно в безумной горячке, трясется всем телом.
– Что ты… делаешь? Пусти, придурок… Ах, трогай меня… Трогай, Яр…
Господи, меня на куски разрывает…
Тросы оборваны. Никаких внятных мыслей, запретов и стоп-кранов не осталось.
Трахать ее буду. Буду, вашу мать!
– Ноги шире раздвинь… – хриплю ей на ухо."
"Она подается… И именно в этот момент происходит то, что ни разу не случалось за прошедшие две недели. Включается свет. Первыми лучами ослепляет. Мы растерянно моргаем и смотрим друг на друга, как одичавшие урки. Я опускаю взгляд с Машкиного перепуганного лица вниз. Не могу не опустить… Внутри все искрящимися узлами скручивает, когда вижу ее сиськи и свои руки под ними. Кожа святоши на несколько тонов светлее моей.
Практически белая на контрасте с моими смуглыми ладонями. Кроме того, она гладкая и нежная. Немало сисек перевидал, но это все не то. Машкины лучшие из лучших.
Бл*дь, что за х*йню я проворачиваю?
Просто это святоша моя… Ее сиськи высокие, торчащие, с острыми розовыми сосками.
Я в таком шоке. Кажется, глаза из орбит полезут, или слюна как у полоумного потечет. Потому что сглотнуть не могу. Перемещаю взгляд на ее лицо, на сиськи, на лицо, обратно на сиськи.
Это Машка… Моя Машка… Маруся Титова…
Бьет по вискам.
– Черт… – тихо выдыхает она. – Черт… Черт…
Отступаю, решая, что она собирается судорожно прикрываться и натягивать вещи. Вместо этого святоша выразительно злится. Тыча в меня пальцем, бросает сердито:
– Такие игры мне не нравятся!
– Я заметил, – нахожу силы, чтобы ерничать и передергивать ее лживые слова.
– Не нравятся!
– Тогда оденься, мать твою!
И даже соскочив с тумбочки по пути к своим вещам, не прикрывается.
