– Скрутить бы тебя и отодрать, чтобы больше не возникало желания умничать, девочка Президент, бля.
– Я буду жаловаться в Гаагский суд!
– У меня евродепорт, ау-ф-ф, – в конце зычно присвистываю.
– Я думала, дядя Сережа тогда все уладил? – переключается Машка на скандальную историю, которая злоключилась с нами в Израиле.
– Ну, конечно, уладил, – закатывая глаза, качаю головой. – А иначе как, по-твоему, я на соревнования в Европу летаю? Через Бразилию, а потом вплавь? Ты наивная, святоша! Тебя обставить – две минуты.
– Ярик, блин… Достал пудрить мозги!
– Ладно, – сворачиваю спор, который у нас может затянуться на сутки. Не за тем сюда пришли. – Давай пить. Закипает уже.
– Я чуть-чуть, а ты до дна.
– Ну, как обычно, – хмыкаю, ухмыляясь.
Опрокидываю все содержимое и жадно вдыхаю. Огнем изнутри окатывает моментально. Будоражит, но близость Титошки все же мощнее.
– Итак, – причмокивает Маруся. Это она типа отпила. Не удивлюсь, если оставила стакан таким полным, что снова обольется. – Первый вопрос: имя девушки, с которой ты… познал секс?
– Чё за бред?
– Отвечай!
– Не буду.
– Почему это?
– Потому что не твое дело.
– Как это не мое? У нас есть игра, есть правила…
– Ладно! Сама виновата. Овсянникова.
– Ах ты, сволочь! Ах ты… Подлец-мерзавец-скотина-животное, – слишком быстро все это перечисляет.
Вызубрила назубок, отличница.
– Я? А ты, будто не в курсах, что подружка твоя – давалка?
– О тебе она мне не говорила!
– Конечно, не говорила! Попробовала бы сказать, – на эмоциях понижаю голос.
– Дальше давай. Скорее покончим с этой игрой. И будем просто пить. Напою тебя сегодня.
– Да щас!
– Меньше слов, святоша, – тоном Божища.
Захочу, и тут ее обставлю. Ни хрена не поймет.
Но в этот раз наполняю только свой стакан.
– Выпил, – оглашаю вместе с ухающим вдохом.
– Сколько у тебя было всего? – заряжает Маруся. – Ну, в сексе…
– Ты правда думаешь, что я их считал?
– Ты еще и не помнишь?! Ну, ваще! – возмущаясь, лупит меня ладонью по груди. – Перетаскал полрайона, и даже имен не помнишь! Это уж полная безнравственность! Развратник!
– Маруся, Маруся, – пытаюсь ее успокоить, а сам дикий ржач сдержать не в силах.
– Ты серьезно?
– Как так можно? Ты… Для тебя вообще все равно, с кем? Лишь бы… – безошибочно улавливаю в ее голоске дрожь обиды.
В грудь жаром жахает, когда догоняю, что на себя примеряет.
– Тихо ты, – обхватывая руками, дергаю на себя.
Если бы свет был, заставил бы в глаза посмотреть. Там все ответы. Но у нас уговор. Темноту рубим.
