Крик болотной птицы

— И больше — никто? Я спросил — больше никто?

— Так это… как же… никто… я не понимаю…

И едва только Воробей произнес эти слова, как ощутил на своем горле тонкое лезвие ножа. Лысухин чуть повел рукой — и горло Воробья прочертила тонкая борозда, из которой тотчас же заструилась горячая кровь…

Воробей инстинктивно хотел отпрянуть, но Лысухин не позволил ему это сделать. Второй рукой он взял Воробья за затылок. Рука у Лысухина была как железная, освободиться от такой руки было невозможно…

— Дурачок, — со злобной иронией произнес Лысухин.

 — Ах ты, дурачок… Ты думаешь, я не знаю, кто ты такой на самом деле? Знаю… И другие тоже знают… Например, командир отряда Федос. У тебя же на лбу написано, кто ты такой! Огромными буквами! Вот я читаю: фашистский агент. Я правильно прочитал, не так ли? Кого ты собрался обмануть? Меня? Ах ты, дурачок… Ты спросишь — а отчего же тебя никто до сих пор не прижучил, коль все знают, что ты фашистский осведомитель? А я тебе скажу: а оттого, что ни у кого нет против тебя стопроцентных улик. Так, подозрения… А то бы тебя уже давно приставили к стволу сосны и… А вот мне не нужны никакие доказательства, потому что я и без того знаю, кто ты таков на самом деле."

"Лысухин умолк и покосился на Старикова. Майор со связанными руками лежал неподвижно. Он старательно делал вид, что он по-прежнему без памяти, но это было притворством. Он лежал и слушал, о чем говорят Лысухин и Воробей.

— Ну, я жду от тебя чистосердечного признания! — Лысухин улыбнулся волчьей улыбкой.

 — И не заставляй меня еще раз шевельнуть рукой, в которой у меня ножик. Потому что — это очень острый ножик… Да ты не бойся, дурачок! Разоблачать тебя перед Федосом и другими партизанами я не собираюсь! И вообще волочь тебя обратно в отряд я не намерен. Да и сам я туда возвращаться не собираюсь. У меня, знаешь ли, другие планы… Просто — мне нужно доподлинно знать, с кем я имею дело. Ну, так как же — ты будешь говорить правду? Или мне чиркнуть ножичком? Ножичек у меня острый…

— Э-э… — прохрипел Воробей.

Железная рука Лысухина, сдавившая ему горло, мешала свободно произносить слова.

— Начало хорошее, — одобрительно произнес Лысухин. — Хотелось бы, чтобы и продолжение было таким же. Скажешь правду — останешься жить. Потому что есть у меня на тебя планы, на живого. Ну а соврешь — сам понимаешь…

— Какие планы? — прохрипел Воробей.

Это был не просто вопрос, это, по сути, было признание. Признание того, что Воробей — и вправду фашистский агент.