Кинжал радовался Тарису так, как радуется верный пес появлению долго отсутствовавшего хозяина. Сомневаюсь, что прошедшая через множество рук злобная вещь, напоенная и пропитанная тьмой, была бы столь обрадованной, почуй она кого-нибудь другого. Столь великую радость и трепет мог вызвать только сам Тарис.
С ответом я торопиться не стал. Лишь отошел подальше от установленного над поселением старого имперского метателя, над чьими еще не остывшими после моей магии сочленениями уже вновь хлопотал один из гномов, вместе с помощником из бывших пиратов.
Я возлагал на метательную машину большие надежды, и посему не забывал укреплять ее старые части. Во время боя не должно возникнуть накладок…
— Я — Тарис.
И вновь я промолчал, подставив лицо потеплевшему за последние дни ветру. Весна… скоро все зацветет, все зазеленеет. Далеко ходить не надо — вон из трещины между камнями выбивается первый зеленый росток.
— Я — Тарис.
Задрав голову, я взглянул вверх. Да… и солнце теперь, кажется, повыше и дарит куда больше тепла.
Как приятно ощущать кожей солнечный свет… дремота так и накатывает…
— Я знаю, что ты слышишь…
— Верю, — впервые нарушил я молчание, убедившись, что ветер относит мои слова прочь, не давая услышать их никому, кроме того, кому они и предназначены.
Что я сейчас испытывал?
Как ни смешно… я ощущал некий стыд.
Ведь, по сути, я сейчас беседовал с тем, кого относительно недавно заживо спустил под лед в мертвые озерные воды. Я отправил Тариса на смерть. А он вылез…
Я теперь, словно неумелый палач, стыдящийся взглянуть в глаза своей выжившей жертвы.
Кстати, о мертвых водах…
— Удалось же тебе выбраться, тварь мерзкая, — искренне вздохнул я.
— И не говори, — жизнерадостно послышалось в ответ. В спокойном голосе, помимо властности, чувствовалось некое удовольствие, настоящая радость и небольшая толика мальчишества — судя по нетерпеливым ноткам. Похоже, Тарис вовсю наслаждался жизнью вне саркофага.
— Скажи… — я немного помедлил и продолжил: — В том, что ты выбрался… моя вина?
— Это было неизбежно, — без паузы послышалось в ответ.
— Но… если бы не ты, возможно, я бы еще долгие десятки лет наслаждался зрелищем обратной стороны тяжелой каменной крышки. Мне бы этого не хотелось — за первые три года я выучил каждую трещинку и бугорок в совершенстве. Оставшиеся два века пришлось скучать…
— Значит, все-таки моя вина, — с тоской вздохнул я.
— Если бы я не ненавидел тебя настолько сильно, то вполне мог бы назвать благодетелем.
