Кровавая плаха

Раньше этим сортом и я торговал, и «Цзинь-Лунь», и еще кто-то, а теперь только у Чекалина. Уж очень поставщик цену взвинтил, все больше немцам и англичанам отдает.

…Старик Чекалин, с незапамятных времен знакомый с Путилиным, увидев сыщика, насторожился. Но узнав, что дело идет об убийстве монаха, сочувственно произнес:

— Рад бы вам, Иван Дмитриевич, помочь, да как? Я ведь за прилавком не стою, а разве приказчики упомнят? Вон сколько народа за день у нас перебывает!

Опросили приказчиков.

Те действительно ничего интересного не сообщили. Путилин уже начал натягивать на себя свою роскошную шубу, как Чекалин задумчиво сказал:

— Я, по обычаю, кое-кому в подарок отправил по пять пачек — Шлякову, Буре, служащим Лионского кредита… И заходил ко мне содержатель буфета на железнодорожной станции Любань. Зовут его Вильгельм Дитмар.

— Это который моряк?

— Тоже мне «моряк» — с печки бряк! — улыбнулся Чекалин. — Так, коком плавал, а все про свои подвиги морские травит.

Был он у меня дня четыре назад, я ему десять пачек отпустил. Говорит: «Для серьезных пассажиров на заварку пойдет!» Где сейчас? Ей-Богу, не знаю. К себе, поди, в Любань уехал.

В половине восьмого следующего утра, когда морозный сумрак еще только собирался рассеиваться, поезд номер 41 медленно отполз от петербургской платформы. Во 2-м классе, откинув голову на высокую кожаную спинку дивана, тихо дремал великий сыщик. Рядом примостились два крепких парня в простонародной одежде — его агенты.

План ареста убийцы был нехитр и отрепетирован.

…Точно по расписанию в 9.30, отмахав 78 верст, шипящий паром и блестящий никелированными частями своего громадного корпуса паровоз затормозил у кирпичного здания станции Любань.

Агенты легко спрыгнули на платформу и устремились в буфет. Как было условлено, Путилин минут десять погулял на привокзальной площади и лишь тогда вошел в дымное помещение буфета. Несмотря на ранний час, просторное помещение было забито людьми разного разбора.

Ремесленники, купцы средней руки, отставной чиновник в форменной шинели времен Николая Павловича, труппа актеров — все галдели, хохотали, криками подзывали половых, угорело носившихся по залу с подносами.

За стойкой величественно возвышался здоровенный белобрысый детина с бесцветными круглыми глазами и выпяченным острым подбородком. Правая рука его была перевязана.