Кровавый Рим. Книги 1-9

Центурион полагал, что, если оружие в полном порядке, это уже немало само по себе. Это значит, что жизнь твоя достанется врагу совсем не даром. Если достанется вообще. Вот уже десять лет не выпускает он из рук тяжелый разящий меч! Любимый меч. А какой же это центурион без любимого меча? И все эти десять лет Децим – рядом с Суллой. Полководец его любит, ценит его. Центурион – прежде всего исполнитель воли начальника. Чем точнее выполняет приказы свыше, тем более он нужен начальнику и республике. Центурион не забивает себе голову разными там благоглупостями, если хочет получать награды и продвигаться по службе.

Если угодно – центурион существо бездумное. Нигде, ни в одном военном уставном свитке об этом не пишется прямо, что называется в лоб, Однако за шесть веков выработался тот самый тип – идеальный тип центуриона, – который будет служить вечным примером для потомков.

Гнею Алкиму было что-то около двадцати пяти лет. Центурион Децим был старше лет на пять, на шесть. Два шрама на шее Децима уже сами по себе кое о чем свидетельствовали.

Да на бедре шрам от нумидийского дротика. Да в паху след от кривого ножа повстанца-гладиатора. Одним словом, Децим может и не открывать рта – его раны без слов говорят о его доблестях и о славе.

Сулла знает Децима не только как центуриона. Децим для него – легко читаемый свиток.

Достаточно услышать две-три фразы из уст центуриона, чтобы немедля определить, с кем имеешь дело, насколько ушел этот человек от зверя, который бродит по лесам. (Нельзя сказать, что очень далеко.

)

Децим не мог понять, почему Гней Алким так долго смотрит на луну. Что там, на ее лике? Ведь это время прекрасно можно было бы употребить на что-нибудь дельное – поточить меч или отремонтировать башмаки. Для воина Гней немножко нежен. Что его потянуло сюда? Неужели он не мог откупиться? Солдатская жизнь такая: если ты служишь – служи, если просто проводишь время – уходи домой, под тунику своей жены или матери и не лезь в бой.

– Послушай, Гней, – говорит центурион.

Гней Алким поворачивает к нему лицо, полное тревоги.

– Что там на небе? – Децим вот-вот расхохочется.

Гней молчит. Кто его знает, что там, на небе? Греки утверждают – эфир. Один философ с Сицилии уверял, что там – кристалл. Хрустальный свод.

– Я спрашиваю неспроста, – продолжал центурион. – Целый час ты глядишь наверх. А может, больше. И вид у тебя грустный… Меня подмывало послать тебя на копку рва, чтобы ты не бездельничал понапрасну.

– Думал, – признался Гней. – Думал и грустил.