Кровавый Рим. Книги 1-9
0 прочтений
И к тому же призываю других, в частности тебя. Если следовать до конца этому благородному принципу, надо безусловно отказаться от кровавой вражды, вызванной причинами политическими. Надо проявлять терпимость в отношении своих противников. Кажется, не я первый говорю это. Перикл следовал тому же принципу. Перикл и наши предки. Я хочу, чтобы такой великий политический, государственный деятель, как Цинна, стоял рядом со мною и спорил со мною. Чтобы в споре этом рождалась истина.
Нет, Цинна не верил своим ушам. Он это так и высказал вслух и заставил Суллу повторить все сначала – слово в слово…
– А теперь ты доволен? – спросил Сулла.
Нет, все-таки Цинна не верил. Просто не мог поверить. Это было бы сверхъестественно. Неоправданно. Глупо с его стороны. Но не был бы он истинным римским патрицием, если бы не солгал. Он сказал:
Сулла протянул ему руку.
Цинна пожал руку. Не веря. Цинично.
Сулла был доволен. Цинна – тоже. Но этот, Цинна, ждал еще чего-то. Не может же быть, чтобы Сулла так, за здорово живешь, бился за кандидатуру Цинны.
– Теперь, – сказал Сулла, – когда мы поняли друг друга, у меня к тебе большая просьба…
«Я так и знал, – подумал Цинна. – Ну-ка, что ты потребуешь взамен?»
– Слушаю тебя, – сказал Цинна.
– Цинна, ты знаешь мою набожность…
«Нет», – хотел сказать Цинна, а сказал «да».
– Я прошу об одном: мы с тобою подойдем к Тарпейской скале, и ты принесешь мне клятву.
Цинне еще раз за этот вечер пришлось страшно поразиться: клятву?! У Тарпейской скалы?! Зачем?!..
– Я – человек набожный, – повторил Сулла.
– Я должен поклясться, Сулла?
– В любви к республике.
– Все, Цинна. Этого для меня вполне достаточно.
«Лиса, змея, сволочь, негодяй! Что тебе еще нужно? Клятвы захотел? Подавись ты ею!»
– Готов поклясться, – произнес Цинна.
– Пошли! – сказал Сулла и мигом поднялся с места.
Цинна не был большим политиком. Чаще полагался на свою интуицию. Сама по себе интуиция – вещь хорошая. Как говорят прожженные, изощренные в интригах сенаторы, вещь не вредная. Но не более. Точные сведения, знания, опыт, донесения соглядатаев – вот что всего более ценилось в недрах римского сената. Если говорить о Цинне серьезно как о политике, то следует согласиться с теми, кто считал его человеком ординарным, средним, без особого взлета мысли.