Крылья бабочки

Лоск и галантность, которые он демонстрировал на людях, испарились. Остался зверь, хищный, голодный. Остался настоящий Марко, без прикрас. От него волнами исходила животная чувственность, яростное нетерпение и жажда насилия. Он ничего не сделал, только смотрел, а она уже чувствовала себя изнасилованной.

– Думаешь, откажусь из благородства? – Трейси сглотнула. Возможно, где-то в глубине души она надеялась, что он откажется от нее, не захочет брать на таких условиях.

Марко поднялся, сбрасывая спортивный пиджак.

Трейси не нужно было произносить это вслух – ответ был написан у нее на лице. Он обошел ее сзади, как тигр добычу, присматриваясь и принюхиваясь, затем прижал к себе, давая ощутить, как напряжен каждый дюйм его тела, и шепнул прямо в ухо:

– Но я нихера не благородный.

Трейси судорожно вздохнула, глотая собственный пульс, пойманной птицей забившийся в горле. Его близость ошеломляла, а невозможность отступить ломала барьеры.

Она не хотела поддаваться его чувственному призыву, желала остаться сторонним наблюдателям в затеянной игре, поэтому, когда Марко, продолжая обнимать ее, запустил руку под юбку, лаская внутреннюю часть бедра, отвернулась к стене, опуская глаза, словно его прикосновения пытка для нее.

Он резко развернул ее, взял за подбородок и, заглядывая в карие глаза, покачал головой:

– Так не пойдет. Ты должна отвечать мне.

Трейси встретилась с его взглядом: темно-синие глаза сделались эбонитовыми, они блестели и гипнотизировали.

Марко был опасным и красивым. Он был мужчиной, и она отпустила себя. Отпустила ту часть, которую в последнее время с еще большим упорством старалась держать под контролем, которая неизменно покорялась властному напору желания самца и заставляла падать на колени и делать всё, что прикажут.

Она сама потянулась к его губам, сначала осторожно, потом смелее, углубляя поцелуй, сплетаясь с ним, становясь одним целым.

Она целовала его, наслаждаясь моментом, – первым поцелуем – пока Марко со стоном не обрушился на нее, прижимая к себе так сильно, что в легких не осталось воздуха. Его поцелуи были сладкими и губительными. Он выпивал ее до дна, вместе с противоречиями и протестами, оставляя опустошенной и свободной от сомнений и законов морали.

Он касался ее порочно, откровенно, опаляя огнем тело, и Трейси нравилось это.