Неожиданно гельфиг, у которого не выдержали нервы, выстрелил по бомбе тяжелой стрелой, которая расколола глиняную оболочку и высвободила из нее все огненную силу. Вал огня захлестнул уступ вместе с теми, кто за ним укрывался, и снова к небу взметнулись крики и мольбы, а затем воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском пламени.
После небольшой паузы уйгуны заревели от ярости и с еще большим остервенением принялись карабкаться на стену. Это пытались делать даже те, кто уже побывал в грязной жиже на дне крепостного рва.
Теперь стена буквально шевелилась от огромного количества уйгунов, которым не терпелось расправиться с защитниками замка. В ответ через крепостные зубцы летели камни, ядра и все, что попадалось оборонявшимся под руку. Затем болтушки сбросили еще несколько бомб, потеряв под стрелами гельфигов два расчета.
Пылавший под стенами огонь разносил запах горелого мяса, а гвардейцы понемногу выдавливали уйгунов со стены. Когда в дело вступили пришедшие с северной стены рыцари, уйгунов окончательно сбросили в ров, и это означало, что первый приступ отбит.
Де Гиссар отдал приказ трубить отход.
37
Гельфиги начали осторожно пятиться, оставляя небезопасные уступы, однако были все так же точны, и едва кто-то на стене забывал об этом, он тут же получал стрелу.
– Наводчики – к орудиям! – приказал фон Марингер и закашлялся. Дыму в крепости еще хватало, а от обслуги баллист и катапульт оставалась едва ли половина, тем не менее орудия были заряжены и вслед от ходящему врагу понеслись булыжники и зажигательные бомбы.
Молодой граф Густав вернулся к уцелевшим арбалетам-гигантам и принялся расстреливать тех, кто еще недавно угрожал ему. Граф тщательно выбирал гельфигов – на его щеке обильно кровоточил оставленный черной стрелой порез.
Оставив под стенами замка пять сотен трупов, де Гиссар был вынужден отвести войска. Гибель гельфигов в двух уступах его потрясла, таких стрелков у него набиралось не больше четырех сотен, и он не мог себе позволить жертвовать ими так же вольно, как уйгунами, которых было почти три тысячи.
За отступавшими ковыляли легкораненые, за ними, проклиная судьбу, ползли те, кто не мог идти. Но и на них, в свою очередь, с завистью смотрели раненые с перебитыми ногами и выпущенными внутренностями. Некоторым из них предстояло умереть в ближайшее время, менее везучие могли промучиться до следующего дня. Это была их доля, и это был их выбор – воевать под знаменем величайшего разбойника побережья и умереть всеми покинутыми.
