Крылья

Он выглядит почти как виски, – кажется, бармен кокетливо отказывается продавать ей спиртное.

– Подойдет, – сказал я.

Она резко развернулась на звук моего голоса и вперила в меня свои глаза цвета шторма – темно-серые, тревожные. Брови сдвинуты, на щеке, на месте вчерашнего ушиба, красовался свежий пластырь. Одного взгляда на нее хватило, чтобы внутри снова зашевелился улей остаточных реакций и странных мыслей. Я перевел взгляд на ее губы и – увидел их словно впервые. Вряд ли их можно было назвать пухлыми, наоборот: небольшой, аккуратный, невинный рот, разве что… разве что прикусить эту нижнюю губу, и вот тогда она припухнет… Ну и мысли, Фальконе.

И на этот раз – твои собственные, не отмазывайся…

Я вел ее к столу, пока она бушевала у меня за спиной:

– Неужели нельзя было найти более цивилизованный способ для такого рода информации?

– Нельзя, – ответил я и повел к своему столу.

«На котором можно заняться нем угодно».

Официантка положила на стол папку меню, хотя я бы сейчас больше обрадовался шпаге – отражать удары противника.

Мы сидели друг напротив друга и молчали. Она казалась очень решительной и бесстрашной, но руки были скрещены на груди, а ладони сжаты в кулаки: типичная поза человека, который ощущает угрозу. Мне еще не приходилось видеть перед собой девушку, которая бы боялась меня. Что за странное и паршивое чувство. С куда большим удовольствием я бы посмотрел, как она… ну, например, улыбается. Или смеется. Или… да что угодно, только не это.

Разговор был недолгим, но тем не менее изрядно вымотал меня.

Эта девочка не собиралась сдаваться. Она была намерена затащить меня в этот чертов Симферополь во что бы то ни стало. Она сражалась со мной, убеждала меня, искренне пыталась понять мои аргументы и тут же выкладывала свои. Из нее вышел бы чертовски хороший переговорщик: она знала, чего хочет, и решительно намеревалась это получить. Но, к сожалению, Симферополь был последним городом, куда мне следовало тащить свое тело. Возвращаться туда, где я с высокой долей вероятности мог быть узнан, изображать из себя другого человека, брать на себя ответственность за то, чего я не совершал?

Нет, я был не настолько безумен… Я был вынужден втолковать этой девочке, что их дорогой Феликс – не тот человек, которого стоит тащить домой на радость маме.

И что лучше бы им прекратить оплакивать головореза и возрадоваться, что он забыл к родному дому дорожку.

«Переговоры» зашли в тупик. Моя собеседница опустила голову и расплакалсь. Шах и мат.