Бывает, тщишься из себя хоть мыслишку выжать, скручиваешь мозги в жгут, а из них не капает ничего: пересохли.
– Деградируешь, значит…
– Деградирую, – согласился Сергей. – Зато научился чужим пользоваться. Если в книге натыкаюсь на дельную идею, переношу ее к себе, как будто сам до нее дошел. Вот так утыкаешь все извилины заимствованными мыслями, посмотришь снаружи – красиво, честное слово! Аккуратно, строго, просто… как в колумбарии.
Макар решил не спрашивать, что Бабкин понимает под колумбарием.
– Не из книг надо воровать, а подбирать жемчужины моей мудрости!
– Твоей мудрости в последнее время хватает лишь на то, чтобы башку мне не откусить.
Так что там с кризисом?
– Равнодушие – неустойчивое соединение, – помолчав, сказал Илюшин без видимой связи с предыдущим. – Оно неизбежно перерастает в усталость, усталость – в скуку, скука – в презрение; мы с тобой наблюдали все это не раз. А я не хочу остаток дней провести в этом состоянии. Мне не жизнь моя не нравится, мне я перестал нравиться, о чем я тебе и твержу.
– Я после твоего объяснения понимаю еще меньше, чем до него, – флегматично сказал Бабкин. – Не в первый раз такое, между прочим. Ты бы мне на пальцах объяснял, что ли. А лучше на картинках.
– Возьми Сашу Стриж, – сказал Макар. – Все отлично было, правда?
– Ну… со стороны… – осторожно согласился Сергей.
– Со стороны! А во мне ни черта не менялось. Довольно мерзко: на поверхности бурлит, а внизу как плавала сырая картошка, так и плавает.
– Да что ты мне громоздишь заковыристые эти, как их, пируэты, – в сердцах сказал Бабкин.
– Скажи прямо: ну не любил! Очуметь какая баба – но вот не любил, и все.
– В том-то и беда, что любил.
– Тогда не понимаю, как это: любовь – и сырая картошка.
Макар посмотрел на него со странным выражением зависти и жалости.
– Твое счастье, что не понимаешь.
– Слишком сложно для меня, – пробормотал Бабкин. – Я понимаю, если б ты там младенца с матерью бросил без алиментов или под горящий танк не лег… А это все у тебя от избытка свободного времени и простых углеводов.
В рыбе твое спасение и в сырой свекле.
На бревне возле избы курил старик, вытянув тощие ноги в шлепанцах. Макар взглядом спросил разрешения, и тот ободряюще кивнул.
Завязался разговор, который Илюшин умело вывел на Гурьянову.
– Кира Михайловна? – удивленно переспросил старик. – Ты что, голубчик! Она у нас человек знаменитый!
– Знаменитее главы администрации?
Старик смерил его презрительным взглядом.
– Я не понимаю, – сказал Макар.
