Кухтеринские бриллианты. Шаманова гарь

— В ту ночь, когда… не стало Маруси, у меня исчезли… облигации Государственных займов.

— На миллион… рублей.

Антон сделал удивленное лицо, как будто ни о чем не знал.

— Да! Да! Да!.. — отрывисто закричал Крохин. — Ровно на миллион рублей в деньгах того времени. Это было наследство, оставленное мне отцом. Наследство, на которое я рассчитывал выпутаться из долгов и хотя бы к старости зажить по-человечески. Я устал считать копейки, устал отказывать себе в элементарных жизненных удовольствиях.

— Послушайте!.. — перебил Крохина Антон.

— Что вы меня тычете автомашиной?! — взвинтился Крохин, — Завистники! Мещане!.. Вы знаете, сколько соков эта машина из меня вытянула?… Не знаете, а тычете…

С трудом сдерживаясь, чтобы не нагрубить Крохину, Антон подчеркнуто спокойным голосом сказал:

— Я лично вас не тычу, Станислав Яковлевич, и, тем более, не завидую вам. Упомянул о доме и машине только для того, чтобы напомнить: вы не нищий, чтобы на нужду жаловаться, — голос Антона все-таки дрогнул: — Вы поняли меня, Станислав Яковлевич?!.

Крохин, видимо, и сам пожалел о внезапной вспышке, заговорил виноватым тоном:

— Простите, совсем не хотел оскорбить… Это все нервы подводят… Ежедневно столько насмешек от людей приходится слышать, что невольно сорвешься. Я теперь понимаю, почему Маша наложила на себя руки. Ей было еще труднее, чем мне… — помолчал и снова вспомнил облигации. — Вам трудно понять величину моей потери. Облигации были светлой надеждой — ведь сейчас они начинают погашаться… И вот все рухнуло! Все!!! Не знаю, чем теперь рассчитываться с долгами… Остается один выход: последовать примеру Маши или… под поезд…

— Откуда у вашего отца набралось облигаций на такую крупную сумму? — спросил Антон.

Крохин будто поперхнулся, тяжело задышал и, захлебываясь отчаянием, заговорил несвязно:

— Отец всю жизнь их покупал. Отказывал себе в куске хлеба, в одежде и каждую копейку тратил на облигации. Другие думали, что это пустые бумажки, что государство берет в долг без отдачи.

— Разве это помощь?… — не сдержался Слава Голубев. — За кусок хлеба взять с голодного, скажем, пятьдесят или сто рублей!

Крохин опять затрясся:

— Не забывайте, что тогда этих рублей не было. Были всего лишь обесцененные бумажки с картинками.